Get home

От Лалы Вы будете солнышками, если послушаете M83 – "Safe". Спасибо. – После Нового года я подаю на развод, – раздалось за дверью комнаты недавно проснувшегося Марко. Он торопливо протёр глаза, вслушиваясь в сказанное. – Ты думала о детях? – Согласись, так будет лучше для всех, – парень с трудом разобрал знакомый голос. Бодт в спешке сбросил одеяло и, шлёпая босыми ногами по полу, подбежал к двери. Ощущая себя ребёнком, Марко прислонился к ней ухом. Улавливая лишь скомканные обрывки фраз, парень подавлял в себе навязчивое желание громко зевнуть, иначе его обнаружили бы. Внезапно женщина всхлипнула. В коридоре на минуту воцарилась тишина, вскоре после чего родители ушли на кухню, где неприятный разговор продолжился. Марко долго стоял у двери и смотрел в одну точку, пытаясь совладать с собой. Он чувствовал, как к горлу подкатывает ком, однако давать слабину пока не входило в его планы на день. «Не сейчас, – Бодт стиснул зубы. – Не сейчас, приятель. Если ты будешь рыдать, детям от этого легче не станет. Дети – главное». Собственно, из-за них Марко и хотелось расплакаться. Он готов был отдать всё ради того, чтобы они росли счастливыми. Бодт вернулся в кровать, накрывшись одеялом с головой. Пролежав в таком положении около получаса, Марко медленно поднялся. Его ступни вновь соприкоснулись с холодным полом, и парень невольно поёжился. Он вспомнил, как однажды выбежал из дома босиком. Как прыгнул прямо в снег несколько лет назад, проспорив однокласснику. За окном серые тучи разбрелись по небу, а снег, о котором думал Бодт, золотился в солнечных лучах. «Серебро, золото, – пробормотал Марко. – Он может быть бронзовым или платиновым, например? Жан назвал бы меня сейчас идиотом. Как же я соскучился». Бодт быстро оделся, умылся и поел. Избегая разговоров с родными, он выскользнул за дверь вместе с мамой, которая уходила на работу. Ему хотелось скорее увидеть Кирштайна. Женщина нежно поцеловала Марко в щёку, когда двери лифта закрылись. Парень натянуто улыбнулся, бросая взгляд на наручные часы. Бодт знал, что родители хотели развестись. Но и представить себе не мог, как скоро это случится. Марко сжал кулаки, выходя из подъезда следом за матерью. Она, повернувшись к нему, ласково прошептала: – Не грусти, солнышко. Всё будет хорошо. Сегодня отличный день. – Я не грущу, мам. – Врунишка. Его мама, признаться, выглядела удивительно. Удивительно красивой. Веснушки Бодту достались именно от неё. Габриэллу нельзя было назвать худышкой. Несмотря на это, она умела себя любить. Невысокого роста, с выразительным лицом, средней длины тёмно-русыми волосами, женщина была неким своеобразным воплощением очарования. Марко не понимал, чего она искала на стороне, уходя от мужа. Это было единственное, чего он искренне не понимал. «Возможно, ей нужен кто-то более сильный… чем она сама? Я не знаю». Снег перестал падать. Марко закрыл лицо руками. * * * Хлопок в ладоши. И мир перестаёт существовать. Я просидел на остановке полтора часа, если не больше. Выключенный свет. Сгоревший дом. Остановившееся время. Ничего нет. Мысли о детях выбили меня из колеи, я совсем растерялся. Я скучал по Жану. Я попытался подняться со скамейки, к которой примёрз, и неуклюже попятился назад, в недоумении оглядываясь. С третьей попытки у меня получилось встать. Пальцы онемели. Я заметил, что начал сбегать от проблем. Жан открыл дверь, удивлённо посмотрев на меня. Он был таким домашним, таким тёплым, что невольно захотелось прикоснуться к нему. Я даже протянул руку, но опомнился, когда Кирштайн рассмеялся. – С каких это пор ты пожимаешь мне руку? – Я… – Не стой, проходи. У меня холодно. Вообще пиздец. Окна продувает. Так что давай сразу в комнату, там более-менее. Кофе нет, чай заваривать не буду. И кормить тебя тоже не буду, ясно? Я снял ботинки и куртку, повесил её на крючок в прихожей и последовал за Жаном. Его мягкие волосы были растрёпаны. Он оделся, как капуста: несколько маек, торчавших из-под свитера, и ещё кофты две-три. Джинсы. И носки. По-моему, не одна пара. Я улыбнулся. В комнате Кирштайна мне доводилось однажды побывать, и я хорошо запомнил её. Окна зашторены, над маленькой кроватью, на краешек которой я присел, висят плакаты и вырезки из старых газет. Стол у противоположной стены завален какими-то документами, тетрадями и картонными коробками. Жан говорил мне, что до него в этой комнате жил дедушка. И он, переехав за город, оставил практически все вещи здесь. Я взглянул на электронную гирлянду, приклеенную скотчем к дверному косяку. Её бледно-жёлтый свет ненароком привлёк моё внимание. Кирштайн с важным видом рылся в шкафу. Жан повесил гирлянду? – Где ты достал гирлянду, Жан? – Не твоё дело, – смутился он, раздражённо швырнув какую-то майку на спинку стула. Я совсем растаял, встречаясь с ним взглядом. Он закрыл шкаф ногой и подошёл ко мне. Мы опять посмотрели друг на друга. – Рассказывай, – Кирштайн плюхнулся рядом. От него пахло сигаретами и медовым шампунем. Хлопок в ладоши. Мир перестаёт существовать. Неужели у меня всё на лице написано? – Родители разводятся, – пробормотал я. – Ничего особенного. Я просто переживаю за детей. – Всё будет хорошо. – Не уверен, Жан. – Всё будет хорошо, – повторил он, взяв с тумбочки ножницы и скотч. – Ты ведь предполагал, что так и выйдет, верно? Ты был готов, поэтому береги детишек. К тому же, я сомневаюсь, что кто-то вроде тебя дал бы им пропасть. Ты просто повернулся на мелких. Развод предков для них, конечно, – стресс, но не конец жизни. Поэтому перестань выдумывать чушь. Я вздохнул, подперев подбородок ладонями. Он успокоил меня буквально одним словом. Бред. Меня опьяняет эта комната. Я только что убивался из-за развода, куда подевались все переживания? Жан закатил глаза, видя моё недоумение. – Жопа пытается что-то осмыслить. Жуть, – он снова уселся рядом. Снова посмотрел на меня, я чувствовал. Что-то не так. Может, я действительно утрирую? Чего я хочу? – Я не могу. – Всё будет хорошо, – его голос внезапно прозвучал рядом с моим ухом. Канун рождества. А его голос внезапно прозвучал рядом с моим ухом. И я замер. Едва дыша, я ощутил прикосновение руки Жана к моей груди. Он аккуратно обнял меня, и… я перестал чувствовать собственные ноги. У меня отняло ноги. Отняло. Совсем не соображаю. И ничего другого не существует. Ни ног, ни вселенной. Жан молча прижимал меня к себе, прильнув губами к моему виску. – Давай поговорим, – прошептал он, не отстраняясь. – Давай, – я не осмеливался даже кивнуть. Мои глаза были на мокром месте, и щёки солёные как морской берег. Всё исчезло. Свободной рукой Кирштайн оттянул ворот моего свитера, наклонившись ещё ближе ко мне. – Тридцать пять. Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь, – аромат его волос сбивает с толку. – Тридцать девять. Сорок. Сорок один. – Жан… – Сорок два, – парень поцеловал меня в ключицу. – Сорок три. Я заметил, что начал сбегать от проблем. Со мной никто не был так нежен. Он всё считал и считал, задрав свитер и поглаживая ладонью моё ребро. А я всё падал и падал в бездну. Превращение в тысячелетнюю историю, мы постепенно узнаём друг друга. Включается перемотка. Нет, я в жизни не влюблялся настолько сильно, чтобы позволять себе плакать. Чтобы вот так реагировать на каждое прикосновение. Я неуклюже повернулся к Жану лицом. Хотел посмотреть на него. Он тоже плакал. Я провёл ладонью по его выбритому затылку, мы столкнулись лбами, выдыхая практически одновременно. Я сделаю всё, чтобы защитить Кирштайна. Хлопок в ладоши. Я люблю его. И мир перестаёт существовать.