Два часа

Он приходит через две недели. Сначала ты думаешь, что он пьян, но потом мысли покидают твою голову. Всяческие, всевозможные мысли. Они просто леденеют вместе с тонкими узловатыми пальцами на твоих руках, когда он хочет убить тебя, ударив головой о стену или зеркало на ней (оно сейчас сзади него, и ты можешь видеть собственное лицо, на котором испуг и непонимание слились в полу-оскал). Ты вроде держишь его, но, кажется, ничего толком сделать не можешь. Он бесится, бьётся в твоих руках подобно безумцу, лишённого всяческой доли рассудка (безумцы всех умней, да? серьёзно?). Он шипит, его глаза то широко распахиваются, то опасно сужаются. А, может, ему больно. А, может, больно тебе. Он пытается вырваться, проклинает тебя за то, что он не пьёт свои таблетки одиннадцатый или двенадцатый день и этот ор в его голове не даёт ему нормально существовать. Ты знаешь, что он не жил. На анксиолитиках жить невозможно. Особенно, когда норма увеличена неизвестно во сколько раз, а он не пьёт эту норму. Ты думаешь, что это, наверное, зовётся ломкой у наркоманов. Ты никогда не имел дела с наркоманами. А сейчас сжимаешь свою руку на тонком холодном горле, а под твоими пальцами бешено бьётся чужой пульс. Ты прижимаешь этого наркомана к стене, вжимаешься в него всем телом, чтобы удержать, и слушаешь, как сквозь нервные вдохи-выдохи и всхлипы боли (и смешки, конечно же) он рассказывает о том, что чуть не убил себя несколько раз за эти две недели. Ты понимаешь, наверное, лишь задним числом, чем с его слов, не имеющих смысла в его состоянии, что попытки до этого были вроде не такими ясными, кажется, что-то наподобие нескольких кружек крепко-сваренного кофе подряд (о, а ты знаешь, что 100-150 миллиграммов кофеина – смертельная доза, а у этого идиота не всё в порядке не только с головой, но и с сердцем, да-да), а ещё он, кажется, пытался утопиться в ледяной воде в своей ванне, пол в которой был залит почти по щиколотку. И он пытается сказать, что только что голоса в его голове, те, что он слышит всю свою жизнь почти с самого рождения, но ты, кажется, помнишь, что они появились после аддикции, когда он перестал принимать другие седативные, почти заставили его броситься под машину на шоссе, а потом на централке, когда он шёл за новыми очками, так как свои он разбил в приступе агрессии. Он пытается сказать, что почти умер сегодня дважды, он пытается сказать, что его сил больше нет. Ты хотел спросить, почему он не пил лекарств эти дни, ведь они, вроде как, подавляют его. И он хочет ответить тебе, что хочет пожить хотя бы несколько дней, потому что скоро он умрёт либо от голосов в своей голове, либо от передозировки. Ты видишь ответы на свои вопросы в его усталых, почти безжизненных глазах, в синяках под ними и воспалённых веках. Его кожа никогда не была такой бледной, а губы никогда не просили тебя убить его, чтобы не мучился. Ты очень хочешь помочь ему, то есть, ты хочешь убить его в собственной ванной (утопить в ледяной воде – это вполне хорошая идея для тебя, о, да, ты можешь гордиться собой, серьёзно, без шуток и без иронии), ты хочешь, чтобы он видел твоё лицо, когда он будет вдыхать воздух (или что там вместо него? воду? или твои “хочу”?), хочешь, чтобы помнил тебя, когда умрёт. Хочешь. Но ничего сделать не можешь. У тебя руки дрожат, в конце концов. Ему больно, о, да, тебя трясёт вместе с ним, его дрожь передаётся тебе через ваши пальцы – твои руки на его горле, его на твоих руках – и ты хочешь, чтобы это прекратилось. У тебя голова кругом. И ты почти чувствуешь его боль и страх и желание умереть сейчас, чтобы не чувствовать, и ты хочешь, чтобы он перестал. Ты целуешь его грубо, кусаешь его губы до крови, чувствуешь горечь его слёз и пота, и ты думаешь, что это вкус его безумия. Ты вообще много думаешь в последние полчаса. Ты сжимаешь руку на его горле крепче, вжимаешь его в стену, почти лишая кислорода, и чувствуешь его кровь на своём языке. И его зубы кажутся слишком острыми, когда он зажимает клыками твои губы. Твои пальцы цепляются за его волосы, ты резко тянешь его голову назад, и он шипит, и он скалится и сверкает разноцветными глазами, и он царапает твою кожу сквозь ткань свитера, и тебе жарко, и ему холодно, и вы ненавидите друг друга настолько сильно, что остальное уже не имеет значения. Вы оба валитесь на пол, когда он бьёт тебя по лицу, а ты утягиваешь его за собой. Ты подминаешь его под себя, он переворачивается, и ты оказываешься снизу, а потом тебе удаётся заломить его руки за спину и он лежит лицом вниз, яростно вырываясь и рыча как-то совсем не по-человечески, словно он совершенно озверел. Его запястья тонкие и хрупкие, на коже остаются следы от твоих пальцев, но он сильный, и он как-то умудряется вырваться, но не успевает освободиться и нанести тебе удар – ты прижимаешь его руку к месту между лопатками, и заламываешь сильнее, когда он дёргается вновь, и тебе кажется, что он себе руку сломает скоро, но не отпускаешь всё равно. - Успокойся, - шипишь ты ему на ухо, нажимая на затылок свободной рукой, и его вторая рука скоблит по полу, и он говорит, что ненавидит тебя, и он говорит, что убьёт тебя, и он требует, чтобы ты отпустил его, потому что ему, чёрт возьми, больно. Ты сжимаешь пальцы в его волосах, тянешь на себя и резко бьёшь головой о пол, выбивая его из сознания, и он затихает, пока ты бьёшь его снова и снова, ощущая в себе прилив уничтожающей силы, разрушительной ненависти и неконтролируемого желания (или потребности, как думаешь?) уничтожить его, или подчинить себе, или погрузить в уже известные тебе глубины той бездны, в которой ты бываешь каждый раз, когда вы видитесь, когда ты вспоминаешь его, когда тебе снятся его глаза. На самом деле ты хочешь, чтобы ему было больно. Намного больнее. Но не больнее, чем сейчас. Ты убеждаешься в том, что он тощий как росток дерева зимой, когда твои пальцы накрывают его тазовую кость. Тебе кажется даже, что у него нет кожи, настолько можно прощупать его скелет. Он подаёт признаки жизни, когда ты вводишь в него свой член. Он тихо смеётся, называя тебя неудачником, и его язык плохо слушается, и он протяжно и мученически стонет, когда ты резко двигаешь бёдрами и входишь в него одним толчком, не церемонясь больше. Он ругается, бьёт кулаком по полу, его ноги и спина напряжены, а ты смотришь с замиранием сердца на его тонкий позвоночник, ведь его футболка задралась. Ты не ждёшь, когда он привыкнет к тебе или когда ты привыкнешь к нему. Ты начинаешь двигаться, обхватив одной рукой его бедро, а другой крепче прижимая его голову к полу. И ты смотришь на его лицо, ты видишь его профиль, и видишь, как он жмурится, периодически открывая глаза, и ты видишь в них боль вперемешку с презрением, и его глаза усмехаются, мутно сверкая, и ты слышишь, как он шипит, сжимая руки в кулаки (и ты не уверен, что вторая слушается его, ведь ты прижал её своим коленом), как он хрипло смеётся, обзывая тебя, говоря, что ты неудачник (за сегодня он сказал это, по меньшей мере, тысячу сраных раз, ты уверен), слышишь, как он судорожно выдыхает, стискивая зубы, когда твой темп сбивается, становится резче. И его ногти скоблят по полу, и под ними остаются кровавые следы, потому что он содрал себе к чертям кожу и ногти, не говоря, что ему больно, но показывая. А ты не хочешь отпускать его сейчас. Сейчас ты хочешь кончить, хочешь разорвать ему там всё, хочешь смотреть, как кровь стекает между его бёдер, когда ты покинешь его. Он снова хрипло смеётся, срываясь в тихий страдальческий стон, жмурясь, стискивая зубы крепче. И ты сжимаешь его бёдра обеими руками, заставляя его стонать, зная, чувствуя, как слёзы бегут из его глаз, слыша запах этого в воздухе. Его поясница выгибается, голова приподнимается, и его стоны сливаются в один сплошной зов боли и страданий. Ты отмечаешь, что его стоны, да и он сам в таком виде, нравятся тебе куда больше его_спящего на твоей груди, хотя и это не плохо. Но ты не можешь смотреть на него после того как кончаешь. Ты сидишь рядом, ненавидя себя тоже, но его всё равно сильнее, ведь он заставляет тебя чувствовать это сейчас. Да и не только сейчас, стоит заметить. Он лежит совершенно беззвучно, апатично размазывая кровь и слёзы по полу. Он не проклинает тебя, не желает тебе смерти, не грозится убить. По крайней мере, не вслух. Но это мало радует, ведь он живой . Ты обращаешь на него свой взгляд, смотришь на приоткрытые, заметно покрасневшие гетерохромные глаза, на чуть дрожащие пальцы у лица, на приоткрытые белые губы. И ты берёшь его тело в свои руки, поднимаешься, несёшь в комнату, и, проходя мимо зеркала, почти замираешь, краем глаза замечая бурые подтёки у него между ног. Ты никогда не догадывался о той жестокости, что, оказывается, есть внутри тебя. И ты не уверен насчёт того, кто должен принимать седативные. Кто из вас двоих. Он начинает вырываться тогда, когда ты укладываешь его на кровать, но его спину прижимаешь к своей груди. Ты удерживаешь его обеими руками, обхватив его поперёк груди, а потом, сообразив, перехватываешь его руки. Он снова начинает поливать тебя руганью, привычно шепелявя, а внутри тебя внезапно становится тепло. Ты обнимаешь его, шепчешь ему что-то насчёт того, как ты его ненавидишь, что-то насчёт того, что убьёшь его когда-нибудь. Он поворачивает в твою сторону голову и, злобно сощурив глаза, шипит: - У меня из-за тебя, уёбок, всё болит теперь. И ты готов улыбаться, и тебе смешно. И он смотрит в потолок с такой яростью немеркнущих глаз, когда твоя рука снова зарывается в его волосы и, сжав в пальцах пряди, резко дёргает его голову назад. Ты тихо смеёшься, глядя на него, а он не вырывается почему-то. - Заткнись, ради Бога, Солл, иначе ещё больше болеть будет. Он начинает говорить что-то ещё, но ты прерываешь его, снова дёргая голову назад с угрозой сломать ему шею к чёртовой матери, и он замолкает ненадолго, пока звёзды перед его глазами не падают окончательно. А потом ты затыкаешь его по-другому, чувствуя его кровь на своём языке, и его зубы на своих губах. Потом он уснёт, прижатый к твоей груди, и его голова будет лежать на твоём плече (это не очень удобно, ты не стал бы так спать на его месте) до самого утра. Потом, когда вы снова начнёте ругаться, он уйдёт на кухню, где невольно покосится на стакан с водой и таблетки рядом, а ты заметишь, что он немного хромает, а потом он выкинет таблетки в урну, а ты заметишь ещё, что одной из своих рук он старается не двигать. Потом он соберётся, наденет твою одежду (“потому что ты, хренов придурок, испортил мою, чтоб ты сдох”) и уйдёт, хлопнув дверью. А ты не сразу поймёшь, куда делись его ключи от твоей квартиры, которые висели на крючке рядом с твоим зеркалом в твоём коридоре в твоей квартире. Ты вернёшься в комнату, где, увидев чужую одежду, отправишь её в мусор (не надо тебе чужого хлама), потом сядешь на кровать, устало откинув голову назад. И посмотришь на часы. И поймёшь, что это первый раз, когда он задержался у тебя.