Беда не приходит одна

Кристине в доме не оказалось. Роман подхватил пальто и ринулся к двери, уже практически уверенный, что с ней произошло что-то страшное – на нее напали, избили, изнасиловали и расчленили, потом закопали на помойке, а телефон выкинули в речку-вонючку. Но едва железо ручки от входной двери обожгло ему ладонь, как Оливия окликнула его. - Роман. От ее тона на позвоночнике у него выступили крупные капли пота, по одной на каждый позвонок. Роман медленно обернулся, представив себе кровавую картину – мать стоит на лестнице и держит в руках отрезанную голову Кристины Вендалл. С обрубка шеи на ковер капает кровь. Роман не знал, что тогда сделает скорее – накинется на мать в попытке вырвать ей глотку прямо из горла, как однажды видел в каком-то фильме ужасов, или же сначала зарыдает, как плакал, когда ранили Шелли. Когда умерла Лета. Оливия действительно стояла на лестнице, но в ее руках не было ничего, кроме сигареты. - Кристина ждет тебя наверху. Что-то в ее тоне заставило Романа бросить пальто прямо на пол и рвануть вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Что-то, что заставило его услышать «абонент временно умер» и видеть во сне кусающую себя за хвост змею. Что-то, что он называл интуицией, а Питер – Свадхистана-чакрой. В голове бешеным калейдоскопом крутились все слова матери о «все, что ты притащишь в этот дом, с пола будешь оттирать сам» и все ее попытки загипнотизировать Кристину, все кошмары, от которых девушка просыпалась в три утра и звонила ему, чтобы успокоиться. Чтобы он ее успокоил. Приехал. Обнял. - В комнату к Шелли, дорогой! – Крикнула Оливия ему снизу. Она-то никуда не торопилась. Недавно Роман слышал, как мать передвигала мебель в спальне сестры. Еще тогда он подумал, что наверняка теперь на уютном чердаке, полном старых вещей, кукол и картин Шелли теперь будет что-то функциональное и необходимое его матери, но не заострял на этом внимания. Кошмары Кристины тогда занимали его больше, чем мамашины затеи. Теперь комната Шелли была пуста. Почти пуста. Сначала Роман увидел колыбельку – он смутно помнил, что в такой колыбели в его коматозно-галлюциногенных снах спала маленькая Шелли. Из-за черного полога раздавались детские крики. Младенец. В их доме был младенец. А потом он увидел Кристину. Она лежала на полу, у самого подножия колыбели, и ее длинные мягкие волосы разметались по полу чернильной волной. Все еще в пижаме, в которой должна была уйти утром домой. Роман замер в дверях, схватившись ладонью за косяк. Гладкий лак заскользил под вспотевшей кожей. «Кристина ждет тебя наверху». Молодой человек всхлипнул. Разум отказывался воспринимать происходящее, хотя миниатюрное тело Кристины лежало перед ним, как на ладони. Опустившись на колени, он пополз к ней, не замечая слез, текущих по бледным щекам, как вода. Перегнувшись через кордон из горящих свечей, заботливо и цинично зажженных Оливией, он перенес Кристину за их пределы и прижал к себе. Ее волосы щекотали ему щеки. Тело ее не было мертвяцки-холодным, но дыхание не обожгло кожу, когда Роман прижал ухо к ее рту. - Твою мать! – Выкрикнул он, встряхивая девочку за плечи. Ее голова мотнулась в сторону. Она была тряпичной куклой в его руках, беспомощная и мертвая, мертвее некуда. – Твою мать, Кристина, нет, нет, твою мать, не умирай вот прямо сейчас, слышишь, не надо! – Он ткнулся лицом в ее шею, но не ощутил биения той самой голубой жилки, которая привлекает всех вампиров в кино. – Блять… Роман прильнул ртом к ее губам, раздвигая их языком и с силой выдыхая воздух, наполняя им легкие девушки. «Черт», - вертелось у него в голове. – «Черт, черт, черт! Ну давай же, твою мать, давай, Кристина, не оставляй меня сейчас, только не сейчас, вообще никогда… Оборотни же бессмертны, черт бы тебя побрал!». Ничерта. Плача, Роман подтянул тело девочки так, чтобы она не лежала, а сидела в его объятиях. Ему казалось, что все органы начали вдруг разлагаться в нем, и теперь вся эта вязкая масса воняла и лезла через глотку наружу, распирала ребра и каким-то образом умудрялась болеть. Болело все – сердце, мышцы, кости. Все, что может болеть у человека, если он не труп. Они все оставили его. Питер. Шелли. Лета. Кристина. Роману хотелось выкашлять эту боль, вырвать вместе с грудной клеткой наружу. Или сдохнуть прямо здесь, лицом в волосах Кристины Вендалл, под аккомпанемент детского (детского? Детского?! Да похуй!) рёва, с забившимся в легкие запахом горящих свечей. Опрокинуть всю эту вереницу восковых конусов, чтобы все, все в этом доме сгорело нахрен. Пусть призраки и тайны особняка Годфри отправятся в гребаный Ад. - Бедная девочка, - негромко произнесла Оливия. Она стояла в дверном проеме уже минут пять и наблюдала за бесплодными попытками сына привести маленькую Вендалл в чувство. – Как я и сказала, она ждала тебя здесь. Роман обернулся так медленно, что позвонки в его шее хрустнули. - Если бы она не повисла на тебе, как последняя шлюха, то сидела бы сейчас в своем пряничном домике и попивала бы чай с бабушкой и дедушкой, - миссис Годфри аккуратно прикрыла за собой дверь. Ее каблуки процокали по деревянному полу. – Она знала, с кем связывалась, и чем это могло закончиться. Твой друг чуял нас нюхом. Ребенок в колыбели, уже было успокоившийся, залился плачем еще громче. - Бедная маленькая Кристина забыла, что нельзя пить то, чем угощают в чужих домах, - певуче молвила женщина. Опустившись на колени перед окаменевшим Романом, Оливия легонько дунула ему на лоб. – Тебе есть, что вспомнить, дорогой. И о Кристине, и о ребенке. Воспоминания ворвались в мозг Романа обезумевшей толпой. Обрывочные, но яркие и четкие, они осаждали его разум. Плачущая Лета. Его собственная фигура, руки, распахнутые, как крылья. Снова слезы Леты, и его шепот: «Забудь, все забудь. Я – ангел». Глаза Кристины, широко раскрытые, внимающие голосу Оливии. Высокая, облаченная в сияющее белое фигура матери, и ее слова – «Ты вспомнишь, когда придет время». И снова глаза Кристины, каре-зеленые и напуганные. Паззл складывался медленно. Оливия не торопила сына и просто стояла рядом, наблюдая, как меняется его лицо. Комната Шелли превратилась для Романа в зеркало памяти. Ребенок Леты был его ребенком. Он трахнул ее, пока был под гипнозом Оливии, а потом заставил свою кузину все забыть. Как Эшли Валентайн забыла все. Как забывали те, кому он делал зло. Он сам внушал Кристине мысль о том, что она может быть варгульфом, поддерживая созданную Оливией иллюзию. Он сам, твою мать, во всем виноват! Романа вытолкнуло из воспоминаний, как от тычка в спину. Помещение приобрело четкие, знакомые очертания. Мать присела на корточки рядом с ним, и на ее лице он прочел то выражение триумфа, которое появлялось, когда она знала – она победила. Гребаные слезы. Он вытер щеку ладонью. Чьооорд, как говорил Питер. Чьооорд. Ледяная пустошь в душе превратилась в засасывающую пустоту. Роману казалось, что он летел в нее, со свистом рассекая воздух. - Это ты во всем виновата, - хрипло произнес он, глядя матери прямо в глаза. – Это твоя, блять, вина. Роман Годфри, стальной мальчик, должен был обвинить хоть кого-то, чтобы избавиться от этой тянущей боли в груди, от этого камня на сердце. Ведьма в белом подходила на роль виновной как нельзя лучше. - Нет, милый, - миссис Годфри протянула тонкую руку и погладила его по волосам. Роман отшатнулся, как от ядовитой змеи. – Ты отлично знаешь, сынок, что оборотни – неподходящая для тебя компания. Каждый из них по-своему поплатился за то, что хотел увести тебя от твоего предназначения. Ты не воин, Роман, ты – дракон. Тело Кристины на руках Романа все еще теплилось уходящей жизнью. Дракон. Видения плачущей Леты и напуганной Кристины вновь заполнили его разум. Стальной Годфри медленно поднялся, оставив Вендалл лежать на полу. В колыбели снова заплакал ребенок, тоненько и тянуще. Так жалобно, что разорвалось бы сердце у любого человека. - Ты врешь, - произнес он. – Это все херня. Ты врешь. - Посмотри в зеркало, Роман. Разве ты воин? Роман шагнул к зеркалу, висящему на стене. Именно его он видел во сне. Именно через это зеркало пытался вызвать образ Шелли. Но сестра покинула его, бросила на растерзание Снежной Королеве Хемлок Гроува. Твою мать. Он вцепился руками в раму, вглядываясь в собственное отражение. Даже сейчас Шелли не появилась за его спиной, даже сейчас ее фигура не мелькнула во тьме, клубящейся за его спиной. Она оставила своего брата на растерзание демонам. И их матери. - Ты изнасиловал собственную сестру, Роман. Ведь тебе известно, что ты – сын Нормана, верно? Я прочла это в твоем сознании, - миссис Годфри коснулась его спины раскрытой ладонью. – Лета умерла, рожая твоего ребенка, который сейчас плачет в колыбели. Ты гипнотизировал Кристину, нагоняя на нее кошмарные сны. Разве воин уничтожает то, что любит? Это умеют только драконы. Дракон. Нет. Нет! У него еще есть надежда. Роман чувствовал, как темные щупальца обволакивали его сознание, мешая дышать. Оливия Годфри вновь проникала в его разум, подчиняла себе. Ее влияние было похоже на чернильную тьму, захватывающую все, к чему она прикасалась, на что наползала. - Ты должен сохранить свое сердце стальным, - прошептал юноша, глядя прямо в глаза самому себе. – Ты должен сохранить свое сердце стальным! Но слабая сила его самовнушения не могла тягаться с взращенной годами силой гипноза Оливии. Из последних сил Роман треснул кулаком по зеркалу. Прозрачная поверхность пошла трещинами, и осколки посыпались ему под ноги. Выхватив один, самый длинный и острый, Годфри-младший приложил его к запястью. - Ничего у тебя не выйдет, сука, - выдохнул он и одним сильным движением взрезал собственную кожу до локтя. Сухожилия повисли, как окровавленные веревки. Оливия наблюдала за ним с ухмылкой. Роман осел на пол, рядом с Кристиной. Кровь текла из рваных ран на его руках, собираясь на полу в багровые реки, каким-то непостижимым образом оседая не на половицах, но на стенах, рисуя крылья кровавыми разводами. Роман умирал, и комната Шелли расплывалась перед его глазами, кружилась, как карусель, на которой они с Летой катались в последний день перед школой. Воздух со свистом выходил из легких. Но Библия и верующие старухи из города обманули его – не было никакого сияющего света и Бога, встречающего его с распростертыми объятиями. Была тьма, в которую его с силой выкинуло, а потом так же вышвырнуло назад, в привычный мир. Он открыл глаза, и острота новых впечатлений обрушилась на него, как цунами. Запахи, звуки, даже пылинки, медленно кружащиеся в воздухе. И дыхание, прерывающееся и тихое. Кристина была жива. Мать обманула его. Роман вздрогнул и машинально приложил ладонь к груди. Сердце слабо билось за клеткой ребер. Кристина была жива. Ее грудь едва заметно поднималась и опускалась. Человеческое зрение не заметило бы этого. Но, кажется, теперь он был не совсем человек. Его губы едва не растянулись в улыбке, которую он успел подавить в последний момент. Кристина была жива! Он повторял это про себя снова и снова, пока поднимался на ноги. Он повторял это, пока пытался скрыть от матери радость, охватившую всю его новую сущность, вольготно расположившуюся в организме от макушки до пяток. От этой радости пальцы ног поджимались. Тихое, почти незаметное дыхание Кристины казалось ему музыкой. Роман был счастлив, но это счастье приходилось прятать в кулаке, чтобы мать ни о чем не догадалась, чтобы ее мерзкая сущность не вылезла наружу и не испортила все. «Потерпи, маленькая», - подумал Годфри-младший. – «Потерпи, ладно? Я сейчас…». - Добро пожаловать, сынок, - Оливия погладила его по плечу. – С днем рождения. Теперь ты такой, каким должен быть. И ты знаешь, что должен сделать. Она взяла его за руку, и Роман не удивился тому, как интимно соприкоснулись их руки, теперь одинаково прохладные. Мать и сын, как бы они не относились друг к другу, всегда были и остаются единым целым. Но кто сказал, что иногда часть себя не хочется вырвать с мясом? Перешагнув через кордон из свечей, мать отвела его к колыбели, откуда все еще доносилось тихое хныканье. Младенец оказался девочкой, совсем крохотной, со сморщенным синюшным личиком. Роман глядел на свою дочь с любопытством. Ее сердце билось так же слабо, как и его собственное. - Ты должен выпить ее крови, - Оливия растянула губы в улыбке. – Ты должен стать драконом. Она коснулась рукой щеки сына, передавая ему воспоминания – хруст сломанной шейки его старшей сестры, родившейся обычным человеком, скрип жареной плаценты на зубах Оливии… Много кровавых воспоминаний. Роман почувствовал, как клыки начали медленно увеличиваться. Десна чесались. Он неловко дернул головой. Зубы, тяжело толкаясь, ткнулись в нижнюю губу. Ну, извини, мама… Оливия все еще улыбалась, когда Роман вцепился в ее шею. Кровь матери, густая и жгучая, как жидкий огонь, хлынула ему в горло. Мать хваталась рукой за его плечи и тихо стонала, получая особое, извращенное удовольствие от того, что ее жизнь – или ее подобие – переливалось в желудок ее сына. Кровь ее обжигала Роману горло. По наитию он остановился, не опустошив Оливию Годфри до конца. Ее тело мягко опустилось на пол, ослабевшее, обескровленное. В глазах медленно затухала жизнь. - Я горжусь тобой, сынок… Роман фыркнул. Наклонившись, он впился губами в ее губы, раздвигая их языком. Острые, как бритвенные лезвия, клыки одним махом откусили язык Оливии. Выплюнув его прямо на пол, юноша вытер ладонью губы, размазывая по лицу кровь. На его щеках застывали багровые разводы, как торопливые мазки начинающего художника. - Ты слишком много болтала, - пробормотал он, отшвыривая ее язык, как кусок мяса. – И слишком дохуя сделала зла. Опустившись на колени перед Кристиной, Роман взял ее на руки, бережно и нежно. Ее худое тело казалось ему легче перышка. Юноша коснулся губами ее лба, а потом – губ, ловя едва заметное дыхание. По спине прошла дрожь. Он вернет ее. Вернет сегодня, а потом будет думать обо всем остальном. За его спиной плакал ребенок, но сейчас ему было наплевать на младенца, явно испуганного и голодного. Потом. Все потом. - Все будет хорошо, - шепнул Роман девушке. – Этой суки больше нет. Кристина не могла его слышать, но он чувствовал, что в ней еще держится жизнь, и ему этого было достаточно. Теперь все будет хорошо. Хо-ро-шо. Доктор Прайс понял, что план Оливии пошел насмарку, когда увидел, что к Институту подъезжает машина Романа Годфри. Большинство персонала уже отправились домой после рабочего дня, и Йоханн сам спустился в холл, чтобы встретить наследника империи Годфри. Быстрым шагом Роман пересек холл. Кристина Вендалл в его руках больше напоминала куклу, чем живого человека, но доктор Прайс знал, что она жива. Как-никак, он сам разрабатывал сыворотку, под действием которой даже самый сильный организм впадал в кому и терял практически все признаки жизни. Нужно было обладать сверхчеловеческим чутьем и слухом, чтобы определить, что на самом деле она жива. Впрочем, семейка Годфри его не удивляла. - Я хочу, чтобы Вы ее вернули, - Роман не счел нужным поздороваться. – Я знаю, что Вы можете. Йоханн Прайс заложил руки за спину. - Где твоя мать? - Оливия Годфри мертва, и теперь Ваш хозяин – я, - четко произнес юноша. – И Вы будете делать то, что я скажу. - Это угроза? - Что Вы, - Роман нехорошо улыбнулся, и Йоханн заметил, что его верхние клыки стали чуть-чуть длиннее. – Я не угрожаю. Я предупреждаю. И я хочу, чтобы прямо сейчас Вы вывели Кристину из этого ебучего состояния овоща! Доктор молча принял девушку в свои руки. Роман Годфри становился похож на свою мать – властный и сильный, он умел не только убеждать людей, но и подчинять их своей воле. Но, в отличие от Оливии Годфри, он умел любить, а не просто эгоистично желать и получать то, что он хочет. Хотя, конечно, это он тоже умел. Йоханн положил Кристину на кровать в свободной палате. Она казалась такой же бледной, как простыня или наволочка, и только черные волосы в беспорядке обрамляли ее лицо. - Я вколю ей сыворотку, выводящую из комы, - он натянул на руки одноразовые перчатки. – Но ты должен знать, что еще довольно долгое время ей придется соблюдать постельный режим и очень осторожно относиться к своему здоровью. У этой сыворотки иной состав, чем вводил тебе я, и противодействующее лекарство может лишить ее сил на некоторое время. Ей будет лучше побыть в Институте. Роман скрестил длинные ноги и прислонился к стене. В своем черном пальто, высоченный и хмурый, он выглядел вороном в этом белом, режущем глаз помещении. - Лета тоже находилась в Институте, когда умерла. Спина Йоханна Прайса напряглась. Он все еще помнил смерть Леты Годфри, и ее гибель легла темным пятном не только на его репутацию, но и на его совесть. - Я давал клятву не только Гиппократа, Роман. Я обещал Оливии, что буду выполнять ее приказы, пока она является хозяйкой Института Годфри. Сейчас все здесь – твое. Я ничего не сделаю с Кристиной Вендалл без твоего ведома. И без твоего разрешения. - Очень на это, вашу мать, надеюсь, - выплюнул молодой человек отрывисто. – Приступайте, доктор. Запах сыворотки, пронзительно медицинский, заставил Романа поморщиться. Он видел, как игла протыкает кожу на сгибе локтя Кристины, и жидкость исчезает в ее венах. Вместе с этой прозрачной жидкостью к ней возвращалась жизнь. Роман Годфри прикрыл глаза. Его новый, чуткий слух уловил вздох, сорвавшийся с губ девушки, и его губы растянулись в счастливой улыбке. Кристина Вендалл вернулась. К нему. - Добро пожаловать домой, - прошептал он.