Беда не приходит одна

Кристине снилось, что она бежала по ночному лесу. Лапы ныли от длительного физического напряжения, в подушечки впивались сосновые иглы, раня почти до крови. Едкий дым проникал ей в ноздри, в горло, раздражая слизистую. Девочка лающе закашлялась и, разом проснувшись, села на кровати. Она даже не сразу поняла, где находится – сон все еще владел ею, не отпуская из вязкого пространства, где он был властелином и богом. Потом она поняла, что да, она сидит на постели Романа Годфри, плед, которым он ее укрыл, валяется смятым рядом, а сердце бешено стучит, как у птицы, схваченной в силок. Роман сидел на полу и курил, глубоко затягиваясь и выдыхая дым изо рта плотным, медленно рассеивающимся облаком. - Разбудил? – Тихо спросил он. - Все нормально… - Ты спала не больше часа. Ложись снова. - А ты? Он потушил окурок прямо об пол. Сигарета недовольно зашипела. На половицах остался густо-черный след. - Я еще посижу. Бледная кожа Романа покрылась мелкими мурашками от холода. Кристина сползла с кровати и села рядом с ним, обхватила руками коленки. - Как ты? - Хуево, - не стал отпираться Роман. – А ты? - Тоже. - Я думаю о Лете. Мне кажется, я упустил что-то важное, и это «что-то» мучает меня. - Но что? - Я не знаю, - он поежился. Кристина погладила его по голой спине, ощущая под пальцами острые выступающие позвонки. Роман уткнулся лбом в руки, сложенные на согнутых коленях. – Это связано с ее смертью, и с Оливией, - его голос звучал приглушенно. - Как твоя мама может быть с этим связана? - Я не знаю, как угодно. Она может все. Я не знаю, могу ли я вообразить пределы ее возможностей. - Тогда зачем ты постоянно ругаешься с ней? - Я не хочу, чтобы мать думала, что я сдался. Пусть она лучше изойдет на говно от мысли, что я ее не боюсь. - Роман… Он выпрямился, обнял ее за плечи. - Иди сюда, маленькая. Мы справимся, слышишь? Девочка кивнула. Кристине очень хотелось верить Роману. Он был единственным, кому теперь вообще можно было верить. Он ни разу ее не обманул, не предал ее доверие…не поступил, как Питер, который перегрыз бы ей горло за пару секунд, если бы Шелли не остановила его. Не убила его. Они целовались долго, будто боясь оторваться друг от друга и вновь возвратиться в реальность. Роман чувствовал, как начинают кровоточить искусанные губы, возмущаясь издевательскому обращению. Ему всегда казалось, что часть его самого уходит вместе с потерянным другом, с сестрой, с кузиной. Но Кристина заставляла его чувствовать себя живым. Понимать, что его сердце не прекращает биться, что оно все еще трепещет в его груди и не желает заковываться в сталь. - Бля, - пробормотал он, тяжело и надсадно выдыхая. – Обещай, что ты остановишь меня, если я начну зарываться. Я не хочу заставлять тебя, - Роман касался губами ее шеи. – Просто останови меня… Но Кристина не остановила его даже когда почувствовала шелковые смятые простыни обнаженными лопатками и едва не проскользила по ткани на пол. Им обоим было нужно здесь и сейчас быть вместе, во всех на свете смыслах, чтобы призрак смерти отступил под напором жизни в самом первобытном ее проявлении, чтобы боль отошла на второй план, затмеваясь полной физикой. Лунный свет омывал Романа, подсвечивая его спину, контуры плеч. Кристина краем сознания пыталась запомнить эту картину, но слова и мысли путались и мешались, пока Роман целовал ее шею, плечи, тонкие выступающие ключицы, прикусывал бледную кожу. И ей впервые в жизни это казалось правильным, как итог, объединяющий то, кем был Роман, и кем была она сама, и то, как долго они шли к этому пониманию. Ее почти детское тело оказалось не вполне готово к происходящему, и Кристина едва не прокусила нижнюю губу от боли, но, несмотря на все усилия, скулящий стон вырвался наружу. Роман замер. Его мать могла услышать их, в этом доме ей служили даже стены. - Больно? Кристина кивнула, загоняя обратно упрямые слезы. - Все нормально… Маленькие ладони скользнули по его влажным от пота плечам. Запах крови пробрался в нос Романа, дразня, выводя возбуждение на следующий уровень, делавший на порядок чувственнее и острее любые ощущения. Роман привычно потянулся за бритвой, балансируя на одной руке. Кристина обхватила его ногами, скрестив лодыжки у него на пояснице – бессознательно-инстинктивное, женское движение, раскрывающее ее навстречу и удерживающее его на ней, в ней. Роман вонзил острый край лезвия в палец, надавил на него сильнее, и к запаху крови Кристины примешался его собственный. На языке кровь ощущалась драгоценным вином. Губы, вымазанные в соленой жидкости, оставляли на коже Кристины розовые следы. Мы живы, хотелось шептать ему, и Роман едва сдерживался, давя в себе и этот шепот, и стоны, захлебываясь ими. Кристина еле слышно скулила, и, да, о, да, ей было больно, ей казалось, будто ее внутренности пробивают молотком, но к этой боли мешалось что-то пронзительно-сладкое, и смесь этих ощущений казалась извращенной версией коктейля Молотова. А потом этот коктейль рванул прямо в ней, омывая тело горячей взрывной волной боли и сладости, и Роман едва успел поймать губами ее крик и запереть у себя во рту, чтобы их не выдали стены-предатели. Крик метался между их сомкнутых губ, пока не затих. Влажные простыни пахли потом, кровью и хвойным лесом. Роман притянул к себе Кристину, уткнулся носом в ее макушку. Темная жажда поднималась изнутри, и он еле сдерживался, чтобы не скользнуть ужом по простыням и не слизать с ее гладкой поверхности кровь широкими мазками языка. Тьму удалось подавить, но в носу по-прежнему щекотало от запаха крови. - Ты в порядке? – Дышать ртом у него не получалось, и вездесущий запах проникал, казалось, даже сквозь поры. Ничего. Он справится. - Меня как разорвали изнутри, - призналась она, с трудом выговаривая слова. - Почему ты не остановила меня? Она пожала плечами. - Не знаю. А зачем? - Маленькая… - Роман укутал ее в плед по самый подбородок. – Спи. Кристина прикрыла глаза, но дрема не шла. В низу живота все болело, а в голове скакали мысли, не позволяя сосредоточиться на чем-то одном. Роман тихо дышал рядом, и тоже – не спал. - Почему не спишь? – Пробормотал он, не открывая глаз. - Не хочется, - Кристина подтянула к груди ноги и поморщилась от боли. – А ты? - Я думаю, - Роман облизнул губы. – Думаю, как защитить тебя теперь. Если мать узнает – а она узнает – кто знает, как сильно она разозлится? Что сделает? - Я не знаю, - она спрятала лицо у него на плече. Роман потянулся и взял пачку сигарет, закурил, глядя, как дым, завиваясь, поднимается в потолок, но тает, не достигая его. Тонкие ноздри молодого человека раздувались, вбирая едкие частицы. - Как ты сейчас? – Спросил он. - Все нормально, - девочка прижалась щекой к его груди, не обращая внимания на прохладу, исходящую от его тела. Кожа Романа всегда была холодной, будто он только что вернулся с зимней улицы. – Оборотням с болью проще, ты знаешь. - Знаю. Вы регенерируете очень быстро, - он пыхнул очередным дымным колечком. – Питер рассказывал. Питер рассказывал. Простая фраза, отозвавшаяся в них обоих приглушенной болью. Тоска по другу отошла на второй план из-за дерьма, в которое они вляпались, но все еще ныла внутри, как старая рана. - Иногда я думала, что, может быть, это я варгульф? – Кожа Кристины светилась в лунном свете, как у призрака. Ее свечение завораживало. – Оборотни плохо помнят, что происходит после обращения. Во всяком случае, я. Как-то Питер говорил, что это потому, что я не родилась такой. Я сама себя такой сделала. По глупости. - Зачем, маленькая? – Роман затушил сигарету прямо о стенку. - Я прочитала в книге, что чтобы стать оборотнем, нужно выпить воды из следа оборотня. И однажды, гуляя с двойняшками в лесу, наткнулась на крупный волчий след. Нам было лет по десять, не больше. Они стали дразнить меня, мол, тебе слабо, слабо… Я и выпила. Не пей из лужи, сестрица, волчонком станешь, - она поежилась. – Дура. Мне всегда хотелось приключений, но я была слишком труслива, чтобы искать их, и надеялась, что они найдут меня сами. Так глупо… Кровь постепенно засыхала, и ее запах был уже не таким возбуждающим. Роман слышал, как по коридору ходит мать, ее шаги он узнал бы даже на смертном одре. Почему-то ему казалось, что, когда он будет умирать, Оливия Годфри будет рядом, прекрасная и зловещая, как и всегда. Днем он бы посмеялся над такими мыслями, но в свете убывающей луны это не казалось ему таким нереальным. Луна умела окрашивать все в свои собственные, серебристые тона. - Как сказала бы Дестини, от судьбы не убежишь, даже если будешь бежать со всем ног. Мы во всем этом вместе, и я обещаю… - Роман поцеловал ее в висок. – Я буду рядом. «Насколько смогу», - подумал он. – «Насколько сумею уберечь тебя от моей матери. Если смогу узнать, что затеяла эта дрянь. Если…». Пугать Кристину этими мыслями ему не хотелось. Кристина проснулась очень рано – дома они всегда вставали в семь утра, даже по выходным. Кошмаров в эту ночь не было – может быть, Роман был прав, и его присутствие избавляло от них? Или Питер выполнил свое предназначение в ее сновидениях и теперь исчез в ту тьму, в которую погрузился еще при жизни? Она не знала. За окном еще было темно. Девочка спустила ноги с кровати и коснулась ими холодных половиц. Ступня нащупала мягкую ткань пижамы, валяющейся на полу. Кристина натянула на себя одежду, в которой так опрометчиво выскочила из дома. Роман спал, уткнувшись лицом в подушку, и от равномерного его дыхания поднималась и опускалась его худая спина. До поясницы Романа прикрывал плед, в который он закутал саму Кристину вечером. Она присела на край кровати и поморщилась от боли. По рассказам двойняшек Кристине всегда казалось, что секс – это что-то очень грязное, запретное, связанное с кровью, болью и множеством неприятных ощущений. Конечно, Алиса и Алекса рассказывали о своем опыте не с ужасом, а едва ли не с придыханием, но не скрывали подробностей, в том числе и о том, как же дико больно, «когда парень вводит в тебя член и начинает двигаться». Все их ухищрения, направленные на то, чтобы переспать с красивым парнем, а потом распускать слухи о том, как он умолял одну из них лечь с ним в постель, виделись Кристине грязными и хитрыми уловками, приводящими к действиям, без которых можно было бы обойтись, а свои впечатления к рассказам двойняшек она автоматически распространяла и на сам процесс. Теперь она с удивлением поняла, что ей…понравилось. Несмотря на боль и кровь, несмотря на ее такие путаные и ограниченные понятия об отношениях между парнем и девушкой, Кристина почувствовала, как в животе приятно щекочет от воспоминаний, и обжигающее тепло растет из крохотной точки в пылающий шар, норовящий вот-вот взорваться. Нет, она ошибалась. Все оказалось не так. Секс – это слияние двух стремящихся друг к другу душ. Больше, чем процесс. Больше, чем просто возвратно-поступательные движения мужского полового органа в женском. Кристина хихикнула, осознав, как глупо и напыщенно выразилась. Пусть и мысленно. И она сомневалась, что произошедшее – то, о чем стоило бы рассказать бабушке на вопрос, как она провела вечер. И ночь. Бабушка. Она наверняка волнуется! Кристина встрепенулась. Роман продолжал сопеть в подушку. Будить его было бесполезно, он порой даже на телефон не отзывался, если дрых, и девочка просто коснулась губами его затылка, отчаянно краснея от смелого жеста. Он что-то пробормотал во сне и перевернулся на правый бок. Сбежав по лестнице вниз, Кристина остановилась у двери и потянула ее на себя. - Ты уходишь, дорогая? Кристина обернулась. Миссис Годфри, одетая в белые брюки и белую же блузку, стояла в дверях гостиной, опершись рукой о косяк. - Мне нужно…домой, - девочка сглотнула, отводя взгляд. – Доброе утро, миссис Годфри. - Мой сын еще наверняка спит, ведь так? – Четко очерченная бровь взлетела вверх. Кристине показалось, что Оливии прекрасно известно обо всем, и теперь она давала ей это понять. – Его Высочество предпочитает четырнадцатичасовой сон. Я приготовила тебе кофе, дорогая. - Нет, спасибо, миссис Годфри, я должна идти, - рука Кристины замерла на ручке двери. Умом девушка понимала, что ей нужно уходить, прямо сейчас, немедленно, но она медлила. - Чашка кофе с утра не повредит. Я уверена, твоя бабушка тебя поймет. Роман предупреждал Кристину о том, что нельзя смотреть в глаза Оливии Годфри, что она опасна и может заставить любого делать то, что ей нужно. Но его не было рядом, чтобы остановить его девушку, когда Оливия едва заметным поворотом головы предложила Кристине следовать за ней на кухню. Что могло быть опасного в простом утреннем кофе? Когда Роман открыл глаза, Кристины рядом не было. Он чертыхнулся, беззлобно ругая ее за то, что не разбудила его и не предупредила, что уходит, и сел на постели, потирая затылок. - Доброе утро, мсье, - Оливия прикрыла за собой дверь. – Четырнадцать часов сна не пошли тебе на пользу? Поднимайся. У нас много дел. - Спасибо за поздравление с днем рождения, мама. День сегодня будет потрясающей хуевости. Где Кристина? - Нам нужно поехать к Норману и помочь ему с похоронами Леты. Надеюсь, гормоны не растворили твой мозг, и ты еще помнишь, что вчера умерла твоя кузина? - Я помню, - Роман прикусил губу. Сердце сжалось от тоски и боли. Неужели Оливия думает, что он – бесчувственное чудовище, которое забывает о своих потерях, стоит ему потрахаться? Хотя, наверное, да, именно так его мать и считает. Ведь она частенько говорит, что он, слава Богу, характером пошел в нее, а не в Джей Ара. - Похороны завтра. И ее, и ребенка. Норман не хочет тянуть, и я считаю, что он прав. Собирайся, - женщина поддела тонким пальцем с аккуратным ногтем его белую майку и бросила ему на живот. – Сначала дела, потом – развлечения. Кстати, с днем рождения, дорогой, - она улыбнулась, и в ее улыбке Роману почудилось что-то хищное. – У меня будет для тебя подарок. Позже. Роман чертыхнулся и натянул майку. - Мама! – Окликнул он Оливию. – Где Кристина, блин? - Не выражайся. Кристина уехала домой, - Оливия пожала плечами. – Я пригласила ее вечером на ужин. Не волнуйся за нее, дорогой, и дай ей отдохнуть. В словах его матери не было ничего особенного, но по усмешке, скользнувшей по тонким губам, Роман понял, что она знает. Зна-ет. Как всегда знала о том, что с ним происходит. И это пугало. Норман выглядел постаревшим и разбитым. Его лицо будто скомкали грубой рукой, а потом распрямили и вновь натянули на кости и мышцы. Он держался очень прямо, и его строгая осанка очень контрастировала с его потерянным взглядом и углубившимися морщинами. Его жена тихо плакала в гостиной. Роман слонялся по дому, дотрагиваясь до вещей, до стен. В гостях у дяди (отца? Роман не мог отделаться от этой мысли, хотя она была катастрофически не в тему) и сестры он бывал редко, предпочитая ожидать Лету на улице. Ему пришло в голову, что, кажется, он никогда по-настоящему не знал, чем жила его кузина, хотя они доверяли друг другу. Обычно. Роман вспомнил, что об отношениях Питера и Леты он узнал случайно – и именно тогда, переживая из-за невозможности находиться на месте друга, изнасиловал Эшли Валентайн. Она не помнила этого, хотя подсознательно с тех пор избегала встреч, но Роман помнил все, и совесть жрала его изнутри. - Бля-я-ять, - пробормотал он. Даже в комнате своей умершей сестры он вспоминал не ее, а собственные косяки и паршивые поступки. К счастью, Лета не знала о том, каким он мог быть в те моменты, когда внутри разливалась ледяная пустошь, замораживая любые эмоции, оставляя только злобу, гнев и ненависть. Она умерла, будучи свято уверенной, что ее кузен был самым лучшим братом на свете. И даже не догадываясь, что до того, как он узнал, что Норман Годфри поспособствовал спермой его рождению, он любил ее до дрожи в коленках и до черной ревности, захлестывающей с головой. А любовь для Романа Годфри всегда была неразделима с сексом, как двое сиамских близнецов. Состояние комы перевернуло его сознание, и любовь трансформировалась в нежное и теплое чувство, ничего не имеющее общего со страстью. Вспоминая Лету, Роман мог теперь вспоминать только хорошее, освободившись от ревности и желания. Но «только хорошее» вызывало слезы у него на глазах. Леты больше не было рядом. Младшая сестренка и ее ребенок умерли, и дядей он никогда уже не станет. Роман сглотнул, ощущая, как тяжелый ком скатывается по пищеводу вниз. «Дядя Роман», пронеслось у него в голове насмешливым голосом Питера. Телефон в кармане не подавал признаков жизни. Роман попробовал набрать номер Кристины, но бездушный металлический голос сообщил ему, что абонент находится вне зоны доступа. Роман пробормотал ругательство. Зная, что он может беспокоиться, она могла бы хотя бы оставить голосовую почту включенной! Но выйти из себя, заглушая гневом тоненький голос беспокойства и опасений в голове, он не успел. - Так и знала, что найду тебя здесь, - впуская вперед себя шлейф едва уловимых пряных духов, Оливия материализовалась в дверях спальни Леты. – Идем, нам нужно заехать к гробовщику и заказать гроб. Норман совершенно убит горем. «В отличие от тебя, мама», - думал Роман, спускаясь по лестнице вниз. – «Хотя она была твоей племянницей. На минуточку. И это именно ты приказала построить сраное родильное отделение в Институте Годфри. Это была твоя гребаная идея, мама…». Предполагая, что сын подозревает ее, Оливия только улыбалась. Гробовщик выслушал их заказ молча, лишь перекрестился, узнав, что Лета умерла. Роман сплюнул на землю горькую от табака слюну. Они разговаривали на улице, и гробовщик кутался в теплую куртку, резко контрастируя с элегантной Оливией в белом легком пальто. Миссис Годфри будто не чувствовала холода. Уже стемнело, когда они наконец-то закончили все дела и поехали домой. Оливия вела машину спокойно и ровно, успевая раскуривать сигарету и выдыхать в приоткрытое окошко дым. Роман хмуро молчал и снова и снова набирал номер Кристины. Абонент временно недоступен. Абонент временно недоступен. Абонент временно недоступен. Механический голос превратился в зловещий. «Абонент временно умер». Ему показалось, что волосы встали дыбом даже в подмышках. А голос, как ни в чем не бывало, продолжал вещать про недоступность. - Отвези меня к Кристине, - отрывисто проговорил он, повернувшись к матери. - Уже вечер, - невозмутимо отозвалась та. – Если ты помнишь, я приглашала ее на ужин. Думаю, Кристина уже ждет нас дома. - Отвези меня к ней! - Роман, - мать взглянула ему в глаза, и молодой человек отшатнулся, ударившись головой о стекло машины. – Прекрати истерику, ты не девчонка. Сейчас мы заедем домой, и если Кристина не ждет нас там, то я сама отвезу тебя к Вендаллам. Машина уже заворачивала в ворота, и Роман кивнул. Будто кто-то с силой нажал на его макушку. Интуиция визжала, что Оливии доверять нельзя, но сил спорить за тяжелый день не осталось. Однако что-то внутри продолжало настойчиво шептать, что с Кристиной что-то случилось. В этом чертовом городе могло случиться что угодно. Недаром на въезде в Хемлок Гроув оставшиеся на табличке буквы образовали жуткую фразу. Please. Die carefully. Умирайте осторожно.