Они не смогут ранить меня

Когда я просыпаюсь, солнце уже во всю светит за окном, но на улицах непривычно пусто. Это и не удивительно, сегодня же день Жатвы. Официальный выходной. Сегодня две семьи лишаться своих детей, в то время, как остальные будут эгоистично радоваться, что именно их ребенок жив. Хотя бы еще год жизни. Мне 15 лет, значит мое имя вписано всего 4 раза. Мне еще повезло, многим в моем дистрикте приходится вписывать свое имя больше раз, чем положено. И все ради того, чтобы было хоть что-нибудь поесть. Голод страшная вещь. И виноват в нем Капитолий. Ненавижу их всем сердцем. Они используют нас, наш труд и наши души. А все ради того, чтобы зажравшиеся капитолийцы могли развлекаться и ни в чем себе не отказывать. Из нашей семьи я единственная, кто пройдет через этот кошмар. Мой старший брат уже закончил школу и трудится на лесопилке. А больше у меня братьев и сестер нет. Мне даже не с кем поделиться своими страхами. А что если выберут меня? Что если я попаду на арену? Все, чему меня учили, это то, как рубить деревья. Я кроме топора больше ничего в руке и не держала. Так, стоп. Надо выбить эти мысли из моей головы. Меня не выберут, всего-то 4 бумажки. Натягиваю первые попавшиеся под руку вещи и спускаюсь завтракать. Дом у нас хоть и двухэтажный, но маленький. Других в моем дистрикте просто нет. Разве что дом главы миротворцев. - Ты уже встала, милая, - произносит мама, несмотря на радостный тон, я вижу слезы в ее глазах. - Мам, меня не выберут, не плачь. Я вкладываю в свои слова веру. Мама не должна переживать, что я попаду на Голодные Игры. Слишком мало шансов. И этому я не сказано рада. Завтрак проходит в полной тишине, только и слышно, как звенит посуда. Потом я иду в свою комнату и тщательно готовлюсь к Жатве. Капитолию мало, что они убивают детей, они еще и объявляют это праздником и заставляют одеваться соответствующим образом. На мне белая блузка, бывшее мамино платье, которое она перешила для меня. И черные брюки. Ничего более нарядного у меня нет. Да и зачем мне. Все свое время я провожу на лесопилке, где управляет мой отец. Там в красивом платье не походишь. Ровно за полчаса до Жатвы миротворцы начинаю обходить дома, проверяют остался ли кто-нибудь дома. Каждый житель дистрикта обязан присутствовать, разве что совсем болен. Тогда еще могут сделать послабление. Мы всей семьей направляемся к Дому Правосудия. Там уже установили небольшую сцену, на сцене красуется раскрашенная капитолийка. Наш провожающий. Ненавижу ее. Ненавижу их всех. - Раз, два, три, - жеманным голосом произносит сопроводительница и бьет по микрофону, что по всей площади раздается ужасный звук. Я даже не пыталась запомнить ее имя. Ни ее, ни кого-либо еще. Единственный кого я знаю — это Лай. Победил в играх, когда я была еще малышкой. Теперь он ментор, отвечает за трибутов. Только вот я не помню, чтобы трибуты из нашего дистрикта под его руководством выигрывали. Капитолийка еще раз бьет по микрофону, и в ответ ей только тишина. - Сегодня прекрасный день Жатвы! От ее слов мне хочется изображать рвотные позывы, но сейчас под пристальными взглядами миротворцев не самое время. И я стою как пай-девочка и смотрю то на сцену, то в сторону родных. Папа держит маму в объятиях и что-то шепчет на ухо, успокаивает. Эрик стоит неподвижно и смотрит на меня. Всего на мнгновение мы встречаемся взглядами, но это действует успокаивающе. Уверенность брата, что мне не придется пережить этот кошмар, передается и мне тоже. Сопроводительница все что-то говорит и говорит. Я даже не пытаюсь понять, пока она не подходит к шару с именами девушек. К шару, где на четырех бумажках ровным подчерком написано мое имя - «Джоанна Мейсон». Всего на четырех, мне не о чем беспокоиться. - Девушкой-трибутом от Дистрикта 7 становится, - она медленно разворачивает бумажку своими длинными ногтями. В моей голове, как птица в клетке, крутится всего одна мысль: «Всего 4 бумажки, это точно не буду я». Сердце начинает биться как бешенное, а ладони становятся мокрыми от пота. Даже если у меня и была какая-то уверенность, то сейчас от нее не осталось и следа. Только страх. Наконец-то она разворачивает бумажку. И произносит имя. - Джоанна Мейсон Это нереально, это не могло произойти. Я так шокирована, что не могу придумать ничего язвительного на этот счет. Все смотрят на меня с сочувствием и примесью облегчения. Конечно, не они же идут на верную смерть! Я заставляю себя передвигать ноги в сторону сцены. Меня окружают миротворцы в белых костюмах, что я даже не могу толком разглядеть маму среди толпы. Я поднимаю голову вверх и вижу свое лицо. Напуганное лицо. Что подумают мои соперники? Что я разнеженная девица, которая не в состоянии защитить себя. Но сил взять себя в руки просто не хватает. Я же иду умирать, какая тут смелость. Мне до ужаса страшно. - Джоанна, - крик полон боли, и до меня доходит, что это кричал Эрик. Эрик, который никогда ничего не боялся. - Эрииииик! - я не могу сдержать ответного крика, по щекам текут слезы в три ручья. Я никогда так не ревела, но я еще никогда и не шла на верную смерть. Эрик вырывается из-за ограждения и бежит в мою сторону, бежит ко мне. Я просто не могу контролировать себя и прорываюсь через живую стену из миротворцев. Они на удивление легко пропускают меня. Я срываюсь на бег и практически падаю в объятия брата. Он обнимает меня со всей силой и шепчет на ухо всего два слова. «Я верю». Он верит в меня, он верит, что я выживу. Миротворцы оттаскивают нас друг от друга, и я замечаю свою мать. Она бъется в истерике, даже отец не скрывает чувств. Они ревут в объятиях друг друга, я реву, плачет мой брат. Никогда еще наша семья не показывала свою слабость как сейчас. Сжимаю руки в кулаки со всей силы и чувствую, как ногти впиваются в кожу. Физическая боль приводит меня немного в чувство. И я заставляю себя передвигать ноги дальше, но не вижу ничего впереди себя. Вот и сцена, начинаю подниматься, и вижу протянутую мне руку желтого цвета. А я ведь даже не замечала, что кожа моей сопроводительницы ярко-желтая. Они там в Капитолии совсем рехнулись? Она резко хватает меня и ведет на место девушки-трибута. Я смотрю на толпу, но не вижу ничего за пеленой слез, но даже не пытаюсь перестать плакать. Остаток Жатвы проходит для меня как в тумане. Я даже не могу понять, кто стал только что моим соперником. Только и понимаю, что он на две головы меня выше, когда приходит время рукопожатия. После церемонии Жатвы трибутам разрешают попрощаться с близкими. Я сижу в одной из комнат Дома Правосудия, обстановка здесь богатая. Если продать все эти вещи, то можно было бы купить целый Дистрикт. Но об этом задумается только такой же как я, для капитолийцев это мелочи. Сижу одна в этой комнате, еще никто не пришел. А может и не придет. Но тут дверь открывается и прерывает мой поток жалости к себе. Заходит моя семья. Мама не скрывает слез в отличие от брата и отца. Они уже взяли себя в руки и стараются казаться сильными ради меня. Я без всяких раздумий кидаюсь маме на шею. От этого она начинает реветь еще больше, и я успокаиваю ее и глажу по волосам. Папа опускает нас на мягкий диван. В итоге мы все сидим в обнимку и успокаиваем мою мать. Только вот не она сейчас поедет на верную смерть. Видимо до Эрика это тоже доходит. Он разрывает объятия и смотрит на меня в упор. - Джоанна, никогда не сдавайся. Ты можешь победить. - Сейчас он пытается меня успокоить, но шансов у меня почти нет. Кто я по сути? Пятнадцатилетняя девчонка, расплакавшаяся на Жатве. Иногда мне кажется, что брат может читать мои мысли. Потому что следующее, что он произнести, это: - Не переживай на счет Жатвы. Используй собственную слабину против своих соперников, - сейчас он наверно единственный, кто может мыслить здраво. Я ему за это благодарна. - Притворись хрупкой и милой девочкой. И убей их, как только прозвенит гонг. Поняла? Послушно киваю. Его тактика понятна, но в то же время коварна. Изображая из себя простодушную девочку, я смогу отвести от себя внимание соперников и в тоже время пристально наблюдать за ними. Мой брат гений. Дверь открывается и появляется миротворец и сообщает нам, что время прощания закончилось. Я еще не готова. Я не могу отпустить их. Обнимаю родителей, Эрика. Миротворцы буквально вырывают их из моих объятий. Я кричу, что люблю их. И последнее, что мне удается сделать — это коснуться руки брата на прощание. Потом двери закрываются, и я остаюсь одна. Больше посетителей быть не может. Друзей у меня никогда не было, я всех отпугивала своим характером. Люди не любят слушать о себе правду, даже если утверждают обратное. Я даю волю слезам, заливаю ими бархатный диван. Когда казалось, что слез уже не осталось за мной приходят миротворцы. Мои глаза болят от слез, наверно они сейчас очень опухшие. Ни от кого не спрячешь, что я плакала. Но это может быть даже плюсом. Тактика Эрика уже работает, даже не подозревая, я уже играю.