Черта

Каждый размеренно стремительный шаг отдает судорогами в напряженные мышцы. В висках кровь создает сумасшедшую пульсацию. Ему кажется, что кто-то натолкал в уши спрессованной ваты, но, тем не менее, он отчетливо слышит голос, угрожающий его Фел. Такой приторный и до омерзения самодовольный. Голос человека, который думает, что всесилен, хотя на самом деле не представляет собой даже мимолетной искры. Оливеру кажется, что он вновь на том проклятом островке посреди океана, что он вновь становится тем, кем был. Он хочет переломать Графу каждую фалангу пальцев, которыми он касается ее кожи. Когда этот чертов псих вытаскивает из-за пазухи шприц с вертиго и приставляет две блестящие металлические иглы к горлу никогда не умолкающей IT-шницы, бесстрашный линчеватель готов поклясться, что его легкие забиваются густым сигаретным дымом. Перед глазами на миг все вспыхивает и плывет. Он почти чувствует ее прерывистое дыхание, на грани со всхлипами, и все о чем может думать – как вырвать ее из костлявых рук агонии, которая вот-вот может притянуть Фелисити к себе. Он не колеблется, всаживая в полоумного три стрелы, выпущенные одна за одной. Тело вылетает в стеклянную стену, и, приземляясь, с грохотом сминает крышу желтого Камаро. Он не чувствует вины. Он чувствует облегчение. Ведь она в порядке. И Оливер снова может вдохнуть. Что-то внутри скребет, напоминая, что он нарушил данное когда-то обещание. Но это ощущение умело забрасывается им на самую верхнюю полку, в самый дальний угол. Первое и наиболее значимое прямо сейчас – дотронутся до нее, посмотреть в глаза, удостоверится, что она действительно в порядке, пусть и дрожит, как хрустальная ваза, которая вот-вот рухнет на пол. Битое стекло хрустит под ботинками. Он садится рядом, протягивает руку, и позволяет себе такую необходимую прямо сейчас слабость – проводит едва трясущейся ладонью по ее щеке. И так почти не различимые мысли об убийстве Графа и невыполненном обещании, вылетают из головы, как пригоршня фантиков в открытую форточку. Она смотрит на него с благодарностью и восхищением, как… на героя. С непередаваемым теплом. Таким, какого он никогда не видел не в чьих глазах. Таким, которое он бы хотел видеть изо дня в день. И он чувствует, что дышит с ней одним воздухом. Сейчас жирно выведенная им самим черта смазывается. Он может быть немного ближе, еще чуточку. Обнять. Так глупо, бессмысленно, по-детски прошептать, что все будет хорошо. Возможно, даже сделать ее своей. Оливер знает, что она скорее сбросит правила и предрассудки в Большой Каньон, чем оттолкнет. Но этот паршивый страх обрести и потерять кого-то слишком важного до помутнения, до жуткого силен. И настолько крепко вцепился в плечи, что его нельзя смахнуть с одежды как первый снег. Он встряхивает головой, и наваждение осыпается осколками на пол. Оливер поднимается, проходит до сквозной дыры в стеклянной стене, смотрит вниз. Он снова убил. Снова. Облегчение и спокойствие уносится задувающим в помещение ветром. Такой нужно-ненужный контроль восстановлен. Он возвращается. Помогает ей подняться, крепко ухватив за ладонь, и выводит из здания, обнимая за плечи, словно закрывает собой от этого страха, от этого дня, и от самой жизни хотя бы на время. А она послушно идет с ним рядом, неуклюже перебирая ногами. Боязливо прижимается к плечу, словно он может исчезнуть, как выплывший на мониторе спам. Наверное, было бы здорово, если бы эта ненормальная во всех смыслах прогулка просто не заканчивалась.