Брешь

*Кавагучи Аяно*

      Аяно чувствовала себя до странного одинокой. Слоняясь по замку, она наблюдала за его обитателями, чувствуя себя застывшей во времени. Она смотрела на детей, проводящих последние школьные деньки в своей счастливой беззаботности, на подростков, яростно обсуждающих последние события минувших дней, на старшекурсников, с облегчением прощающихся с ушедшими экзаменами, и на учителей, явно чем-то обеспокоенных. И тем не менее все они казались какой-то безликой серой массой, до которой Аяно не было дела.       Японка спустилась по каменным ступенькам, оказавшись в безлюдном коридоре, и здесь она почувствовала мнимое умиротворение. Гул в ушах становился всё менее отчётливым.       Подойдя к закрытому окну, Аяно выглянула в него, обнаружив за пределами полянку с Гремучей ивой, а за ней — бескрайние Запретные леса. Когда она раскрыла его, то тёплый летний ветерок впорхнул в безжизненный коридор, а сама Аяно обвела взглядом окрестности школы, после чего облокотилась на подоконник и тоскливо вздохнула.              Но наслаждаться абсолютным одиночеством ей пришлось недолго — краем уха Аяно услышала приближающиеся шаги. В попытке проигнорировать звук она попыталась сосредоточиться на своих мыслях, но настойчивое приближение не позволило этого сделать. Поневоле Аяно прислушалась к шагам, подмечая про себя характер походки — слыша мелкие, шаркающие, но очень быстрые перемещения ног по полу.       «Человек напряжён, скован, — думала она, — в нём нет никаких амбиций и стремлений».       Почему-то эта неопределённая, случайно составленная характеристика навела на мысль о знакомом человеке, которого Аяно знала. Она резко обернулась и наткнулась взглядом на девушку, подскочившую от испуга. Она замерла на месте, стиснув учебники, а Аяно сузила глаза. Кавагучи не питала любви к осквернителям крови — маглорождённым, однако никогда не опускалась до того, чтобы унижать их. Однако на ту, кого она видела перед собой, Аяно действительно желала поднять волшебную палочку.       — Прости, — нервно проговорила Элизабет Шоу, опустив взгляд в пол.       — За что это ты извиняешься? — поинтересовалась Аяно.              — Ну, я… решила, что помешала тебе… Ты, наверное, была занята, — смущённо пробормотала Элизабет, на что Аяно почти незаметно улыбнулась.       — Забавно, как легко с твоих уст срываются извинения за незначительные мелочи, и как могильно молчание за нечто значительно большее.       Лицо Элизабет вытянулось, а сама она от напряжения готова была провалиться под землю. Наблюдающая за ней Аяно хорошо знала, что её побаивались и не стеснялась этим пользоваться.       — Я… Я не понимаю, о чём ты, — пробормотала Элизабет.       — Неправда, — сказала Аяно, начиная неспешно приближаться к той. Шоу начала пятиться, и эта реакция раздражала всё больше и больше. — Напомни, как давно над тобой издевались в последний раз?       Элизабет не могла выдавить ни слова.       — Кое-кто ещё с осени должен был получить хоть какую-нибудь благодарность, — добавила Аяно, приблизившись к ней так сильно, что она вжалась в стену. Элизабет продолжала стыдливо отмалчиваться, но Аяно терпеливо прожигала её взглядом своих чёрных глаз.       — У меня… не было времени, — сконфуженно выдавила Шоу.       — Для того, чтобы сказать пару слов? — поинтересовалась другая.       — Ты… Что тебе нужно? — проговорила Элизабет, рискнув взглянуть на собеседницу. — Почему тебя это вообще беспокоит?       — Это к делу не относится.       — Что тебе нужно? — повторила Элизабет гораздо более нервной интонацией.       — Мне нужно, чтобы ты сказала мне причину, по которой ты не сказала Еве ни слова благодарности за её помощь, — отчеканила Аяно. Спустя не долгую паузу Шоу ответила:       — Потому что… я не могла.       — Конкретнее!       Элизабет закусила губу, отведя взгляд.       — Я сбежала, когда она заступилась за меня. И я… мне было…       Аяно некоторое время молчаливо наблюдала за скованностью оппонентки и пыталась осознать степень отвращения к ней.       — Я не сомневалась, — отозвалась она в конце концов.       — Я… извинюсь, — проговорила Элизабет, не смея поднять головы.       — Не извинишься, — оборвала её Кавагучи. — Не смей приближаться к ней, иначе будешь иметь дело со мной лично. Хватит с неё трусливых крыс.       Элизабет подняла взгляд, и Аяно разглядела неожиданное негодование и злость.       — Ты безумная! — вырвалось у той. — Ты даже не представляешь, что чувствует человек на этом месте!       — И не собираюсь представлять, — с лёгким смешком сказала Аяно, после чего её палочка уткнулась в горло Шоу так быстро, что та и глазом моргнуть не успела. — Ты уверена, что говорить мне такое в твоём положении вообще разумно?       Напуганная Элизабет отпихнула однокурсницу и, воспользовавшись секундным замешательством, рванула к выходу из коридора. Умело сделанная подсечка в тот же миг сбила её с ног.       — Кто ещё из нас тут безумен, Шоу? — с долей равнодушия заметила Аяно, неспешно направляясь к лежащей на полу Элизабет. Она быстро перевернулась на спину, огромными от страха глазами глядя на приближающуюся к ней Кавагучи.       — Прошу, не трогай меня! — взмолилась та.       — А то что? Назовёшь меня безумной и толкнёшь ещё раз? — Злость овладевала Аяно всё сильнее. — Тебе не привыкать к подобному. Наоборот, как я посмотрю, отвыкнув от издевательств, ты показала свое настоящее лицо.       Аяно направила палочку на Элизабет, но что-то останавливало и не давало причинить той боль. Злость разрасталась, перерождаясь в ярость, но закончить дело Аяно просто не могла — некий тугой обруч зажимал её в тиски, не давая произнести всего пару слов, которые сделали бы за неё всю грязную работу. Она вглядывалась в огромные от страха глаза, безуспешно борясь с собой, и начинала чувствовать себя глупо. Прежде чем пришло осознание беспомощности перед этой девчонкой, она процедила:       — Проваливай, пока я не передумала.       Повторять дважды не пришлось — Элизабет убежала прочь, забыв все свои учебники на полу. Кавагучи проводила её раздраженным взглядом, большим пальцем потирая рукоятку волшебной палочки.       — Я рад, что ты этого не сделала.       Аяно круто обернулась, чуть не направив своё оружие на незнакомца, но вовремя остановилась.       — Что ты здесь забыл? — поинтересовалась она и неохотно убрала палочку. Говорить с этим человеком о своих слабостях ей не хотелось.       — Я Еву ищу. Не знаешь, где она? — сказал Оливер Вуд, приблизившись. Аяно сощурилась в догадке, что тот не в курсе последних событий.       — Разве тебе на входе в школу ничего не сказали? Её нет в Хогвартсе, — сообщила она.       — Где ещё ей быть? — На лице Оливера отразилось недоумение. — Филч мне ничего такого не сказал. Да и учебный год ведь ещё не закончился!       — Учебный год ни при чем, — сказала Аяно, направляясь к оставленным Элизабет учебникам.       — Ну и что это значит? — Оливер начинал злиться. — Ты ответишь мне, где она, или нет?       Аяно обернулась, без особых эмоций взглянув на него.       — Она на похоронах, Вуд.

*Ева Хейг*

      Дождь лил как из ведра, омывая изголодавшуюся по влаге землю. Капли спадали с неба, сталкиваясь с поверхностью и разбиваясь вдребезги. Ровный строй каменных плит также был изранен влажными крупицами: те отчаянно бились о мраморную поверхность в надежде смыть слова, навеки выкованные на них, будь то имена, роковые цифры или памятные фразы, посвящённые ушедшим.

«Сириус Блэк III. 3 ноября, 1959 — 18 июня, 1996. Optimum medicamentum quies est».

      Ева перечитывала эти слова бесчисленное количество раз, надеясь на то, что они исчезнут или будут хотя бы плодом её воображения, но сколько бы она не моргала, фраза оставалась неизменной. Этот факт давил подобно внезапно упавшей металлической балке.       «Он погиб, моя дорогая девочка. В Мунго ему уже не могли помочь. Было слишком поздно».       Эти слова раскалённым добела тавро выжгли в её сознании, и Хейг зажмурилась, силясь стереть их из памяти. Это было невозможно.       Влажный и холодный воздух заставил её поёжиться; Ева сжала одной рукой своё плечо, а другой ручку магловского зонта, который нашла в комнате Сириуса совсем недавно. Как что-то подобное вообще там оказалось? Она не знала этого, а теперь никогда и не узнает.       К горлу подкатил ком, и Ева снова зажмурилась, чувствуя резь в глазах от постоянной влажности. Она выдохнула через рот, и вновь осмотрела последнее пристанище Сириуса Блэка. В голове всплыли последние мгновения, когда она ещё могла его видеть — его бледное и серое лицо, волнистые, блёклые волосы, впалые щёки, сухие и бледные губы и серые глаза, которые Ева больше никогда не увидит. В последний раз она видела их тогда, у Арки, окружённая полчищем дементров — сознание навсегда запечатлело этот стеклянный взгляд, как фотографию в фотоальбоме. И как же жутко было осознавать, что больше его не будет рядом.       Сириус Блэк просто исчез. Испарился из материальной жизни, оставив о себе лишь воспоминания и кое-какие вещи.       Что-то сдавливало её и разрывало изнутри. Хотелось впиться ногтями в собственную кожу и драть её, лишь бы не помнить, лишь бы не чувствовать. Стиснув зубы, Ева готова была разрыдаться, чему противилась как могла, но чья-то рука вдруг обхватила её плечи, заставив на секунду обо всём позабыть.       Хейг вскинула голову, раскрасневшимися глазами заглянув в лицо, усыпанное неизменными веснушками. Озорной взгляд голубых глаз заметно преобразился — стал непривычно серьёзным и взрослым, а рука крепко обнимала её. Он излучал тепло, и не только телом, но и душой.       Не думая ни о чём, Ева прижалась к нему, оказавшись в объятиях. Она почувствовала контраст температуры, когда её ледяное лицо соприкоснулось с его горячей шеей; лбом она ощущала влагу стекающей с его волос дождевой воды — он шёл к ней через всё кладбище.       Ева обняла его одной рукой, а другой взяла зонт поудобнее, чтобы дождь больше не мог достать до Джорджа. Он был молчалив всё это время, что было слишком неестественно для него, но он продолжал молчать, и за что она была ему благодарна.       — Ты продрогла, — заметил Джордж, коснувшись ладонью её затылка. Чувствуя его руку, Ева непроизвольно вспомнила, как ещё прошлым днём в последний раз сжимала затвердевшую и сухую кисть Сириуса. Она была холодной, и Ева держалась за неё очень долго, словно неосознанно пытаясь согреть, хоть и понимала, что в этом нет смысла. Однако так просто разорвать их последний телесный контакт казалось попросту ужасным.       Ева не заметила, как начала снова плакать.

*Джордж Уизли*

      Джордж по-прежнему молчал, прижимая её к себе; он выглядел мрачным и слегка уставшим, и глядя в пространство, вспоминал минувшие дни, ужасаясь тому, как резко вдруг всё изменилось. Сириуса больше нет, Волан-де-Морт был рассекречен, люди наполняются страхом перед ним, а Ева здесь, в его объятиях, разбитая вдребезги. Он пытался утешить, но понимал, что бессилен, что ничто не сможет облегчить её боль. И из-за этого он чувствовал себя бесполезным.       — Когда я вернусь в Хогвартс? — безжизненно спросила Ева.              — Минут через сорок, наверное. С вами будем твоя бабушка, Тонкс, Люпин и я.       — Тебя и бабушки было бы вполне достаточно, — сказала Ева, обретая контроль над собой и отстраняясь.       Джордж выпустил её, стараясь не выдавать удовольствия от её слов.       — Грозный глаз обратного мнения, — чуть бодрее сказал Джордж. — Гарри, Рон и Гермиона тоже едут в Хогвартс вместе с нами, и Гарри нужна защита, как никогда…       — Я знаю, — кивнула та. — Но дело не в этом.       Джордж не стал уточнять, и так зная, в чём дело. Он видел, что Хейг не могла не только смотреть в глаза Гарри, но и находиться с ним в одной комнате; видел и понимал, почему.       — Пойдем, — сказал он. — Нам уже пора.       Казалось, Ева и не слышала его слов — не шевелясь, глядя на надгробие. Джордж терпеливо ожидал, но вдруг зацепил взглядом цветы, лежавшие на аккуратном надгробии. Он как-то сразу понял, что их принесла именно Хейг, потому что пестрые тигровые лилии явно казались ей достаточно экстравагантными для памяти Сириуса.              Хейг судорожно вздохнула, явно ощутив на себе всю силу непогоды. Джордж сразу перевёл взгляд на неё и хотел было вновь обнять, но Ева отвернулась, лишив его возможности сделать это.       — Пойдём, — тихо сказала она, прикрывая зонтом и себя, и его.       Джордж молча коснулся её руки и осторожно забрал зонт. Прикосновение подсказало ему, как сильно та окоченела. Он поднял магловский атрибут, но освобождённой руки девушки не выпустил. Ева же продолжала смотреть в одну точку с непроницаемым выражением лица, но только когда Джордж переплёл их пальцы, она очнулась от забвения и перевела взгляд на парня. Тот выдавил подобие улыбки, что сделало его похожим на того обычного Джорджа, который даже в самые тёмные времена мог дарить людям радость.       Ева не могла улыбнуться ему в ответ — не могла и не хотела, однако своей руки вырывать из его ладони не стала. И это давало ему надежду на то, что однажды всё образумится.       

***

«— …Лир: А мы вас посвятим В заветные решенья наши глубже. Подайте карту мне. Узнайте все: Мы разделили край наш на три части. Ярмо забот мы с наших дряхлых плеч Хотим переложить на молодые И доплестись до гроба налегке. Сын Корнуэл наш, и ты, любимый столь же Сын Альбани, сейчас мы огласим, Что мы даём за дочерьми, чтоб ныне Предупредить об этом всякий спор. Король Французский и Бургундский герцог, Два знатных соискателя руки Меньшой из дочек, тоже ждут ответа. И так как мы с себя слагаем власть, Права на землю и правленье краем, Скажите, дочери, мне, кто из вас Нас любит больше, чтобы при разделе Могли мы нашу щедрость проявить В прямом согласьи с вашею заслугой. Ты, Гонерилья, первой говори. Гонерилья: Моей любви не выразить словами. Вы мне милей, чем воздух, свет очей, Ценней богатств и всех сокровищ мира, Здоровья, жизни, чести, красоты, Я Вас люблю, как не любили дети Доныне никогда своих отцов. Язык немеет от такого чувства, И от него захватывает дух. Корделия (в сторону): А что Корделии сказать? Ни слова. Любить безгласно. Лир: Отдаем тебе Весь этот край от той черты до этой, С лесною тенью, полноводьем рек, Полями и лугами. Им отныне Владей навек с супругом и детьми. Что скажет нам вторая дочь — Регана; Жена Корнуэла? Говори, дитя. Регана: Отец, сестра и я одной породы, И нам одна цена. Её ответ Содержит всё, что я б сама сказала, С той небольшою разницей, что я Не знаю радостей других, помимо Моей большой любви к Вам, государь. Корделия (в сторону): О, как бедна я! Нет, я не бедна — Любовью я богаче, чем словами. Лир: Даём тебе с потомством эту треть В прекрасном нашем королевстве. Ширью, Красой и плодородьем эта часть Ничуть не хуже, чем у Гонерильи. Что скажет нам меньшая дочь, ничуть Любимая не меньше, радость наша, По милости которой молоко Бургундии с лозой французской в споре? Что скажешь ты, чтоб заручиться долей Обширнее, чем сестрины? Скажи. Корделия: Ничего, милорд. Лир: Ничего? Корделия: Ничего. Лир: Из ничего не выйдет ничего. Так объяснись. Корделия: К несчастью, не умею Высказываться вслух. Я Вас люблю, Как долг велит, — не больше и не меньше. Лир: Корделия, опомнись и исправь Ответ, чтоб после не жалеть об этом. Корделия: Вы дали жизнь мне, добрый государь, Растили и любили. В благодарность Я тем же Вам плачу: люблю Вас, чту И слушаюсь. На что супруги сёстрам, Когда они Вас любят одного? Наверное, когда я выйду замуж, Часть нежности, заботы и любви Я мужу передам. Я в брак не стану Вступать, как сестры, чтоб любить отца. Лир: Ты говоришь от сердца? Корделия: Да, милорд. Лир: Так молода — и так черства душой? Корделия: Так молода, милорд, и прямодушна. Лир: Вот и бери ты эту прямоту В приданое. Священным светом солнца, И тайнами Гекаты, тьмой ночной, И звёздами, благодаря которым Родимся мы и жить перестаём, Клянусь, что всенародно отрекаюсь От близости, отеческих забот И кровного родства с тобой. Отныне Ты мне навек чужая. Грубый скиф Или дикарь, который пожирает Своё потомство, будет мне милей, Чем ты, былая дочь…»

      — Достаточно, — оборвала Ева.       Аяно оторвалась от чтения потрёпанной книги и взглянула на приятельницу.       — Что это? — поинтересовалась она. — Магл написал?       — Да. «Король Лир», Уильям Шекспир, — ответила Хейг. — Спасибо, что читала для меня, но я больше не хочу слушать…       — Но я не закончила.       — Мне и не нужно. Я знаю, чем всё закончится.       Ева поднялась с кровати, и Аяно хищно проследила за этим движением.       — Мне недавно снился сон, — сухим голосом пробормотала Ева, сгорбившись.       — Какой сон?       — Странный. И не знаю, сон ли.       — Расскажешь? — спросила та, не надеясь на положительный ответ.       Ева неспешно повернулась к Аяно, и та взглянула в её красные от недосыпа глаза. Хейг выглядела дико уставшей и измученной, а лицо её отражало всю ту боль, которую она испытывала, и Аяно уже не могла понять, моральная она или физическая.       — Ты хочешь? — спросила девушку.       Вопрос японку удивил, но она ответила, не задумываясь:       — Конечно.       Ева провела рукой по лицу, нахмурившись, и снова легла на кровать. Аяно уже всерьёз опасалась за самочувствие подруги.       — Сначала мне снилось, как я и мой друг гуляли в лесу около Хогвартса, — невнятно проговорила та, не раскрывая глаз, — а затем он ушёл, скрывшись в листве, а я последовала за ним. Тьма окутала меня тогда, но я услышала женский голос; он говорил мне, что я должна искать свет во тьме, и я нашла. Тогда появился светящийся волкодав — это был Оджи, я точно это знаю. Он вывел меня из тьмы и отвёл к фонтану, за которым сидела странная старуха… Она сказала, что я грешная, что моя кровь чёрная; у неё и самой были чёрные глаза без зрачков и радужки. И когда она вонзила в мою руку кинжал из кости, пролившаяся кровь была действительно чёрной. И тогда она сказала…       Ева зажмурилась сильнее, впиваясь ногтями в собственное лицо, а Аяно почувствовала ком в горле от происходящего. Все услышанное казалось ей несвязным бредом, и она не знала, стоит ли бежать за Снейпом.       — Так что она сказала? — напомнила Кавагучи.       — «Одри, Айзекс, время пришло», — едва слышно пробормотала Ева, спрятав лицо в подушке.       — Ты в порядке? — Аяно решительно вскочила с кровати и в следующий миг оказалась у кровати. Ева ничего не ответила, и тогда другая не на шутку испугалась.       Пулей выскочив из спальни, она спустилась в гостиную, безумными глазами глядя на её обитателей. Голубокровно красивые, похожие на безликие фарфоровые статуи без души, все они казались ей похожими бесполыми созданиями, не способными на проявление каких-либо чувств. Однако в уголке в полном одиночестве Аяно заметила одного аристократа, атмосфера вокруг которого казалась ужасающе мрачной. Она ворвалась в неё, не задумываясь о последствиях, впиваясь пальцами в подлокотники чёрного кожаного кресла, и ошалело взглянула на него, взывая к себе. Тот поднял в ответ сухой и безжизненный взгляд, но Аяно знала, что только он из всех способен помочь.       — Помоги мне, прошу тебя, — взмолилась она и, не дожидаясь никакой ответной реакции, схватила молодого человека за руку и потянула с силой и свойственным ей упрямством.

*Драко Малфой*

      Драко поддался и безвольно последовал за ней, не успев ни о чём подумать. Только одно он понимал — это причину, по которой помочь мог именно он, а не кто-либо другой.       Лестницы и стены пролетели перед глазами, а когда тот понял, что происходит, уже стоял в женской спальне у кровати однокурсницы, изнемогающей от боли.       Малфой не сдвигался с места; он смотрел на мучения Евы, не слыша даже слов Аяно; он продолжал лицезреть её муки в попытке понять, что приносит ему это зрелище. Он без конца думал о том, как та предала его, как кинулась в бой против его отца и других последователей. Драко никак не мог выбросить из головы мысль, что, не помоги он ей выбраться из кабинета Амбридж, его отец был бы сейчас на свободе. Может быть и не она напрямую виновата в его поимке, но одного причастия ему было достаточно. Драко не знал, как простить подобное, но и понять своих ощущений от её физических страданий он тоже не мог.       — Ты поможешь мне или нет? — не выдержала Аяно.       Руки Малфоя словно в замедленной съёмке потянулись к измученному человеку; не думая ни о чём, он взял Еву на руки и покинул женскую спальню. Драко слышал болезненный стон, чувствуя грудью знакомое тепло чужого тела, но перед глазами он видел лишь коридор и образы школьных обителей, в которых ему не было интереса. Кто-то дрожащей рукой вцепился в его мантию — плевать! Ему нет до этого дела. Он просто должен донести её до больничного крыла. Однокурсницу, не более того.       Драко был близко — он знал это и чувствовал, но тяжесть тела становилась всё более невыносимой; ему казалось, что нечто тянет вниз вместе с ней, и он противился как мог.       — Драко.       «Умолкни, — думал он про себя, стараясь перебирать ногами как можно быстрее, лишь бы, наконец, дойти. — Я не хочу слышать твоего голоса».       Но тот не замолкал — он продолжал эхом отдаваться в его голове, призывая раз за разом и не давая спокойствия.       «Ты не понимаешь, чем рискуешь, Драко. Названная внучка Лиры Блэк не с нами и никогда не будет».       Мать пыталась его понять и направить по нужному пути, но оказалось, что она всё понимала лучше него самого. Она знала, что рано или поздно Ева его предаст, и что ей нельзя открывать себя. Отец же ничего не знал, и Драко был рад тому, что отец не знал о той стороне сына, что порочила семью этой нелепой связью. Может, теперь он погибнет, сгниёт в Азкабане, но хотя бы не будет знать о том, что сделал его сын.              — Отпусти.       «Если бы ты только знала, как я хочу это сделать.»       Он не помнил, как добрался до больничного крыла; не помнил взволнованного голоса медсестры, зато в его голове отпечаталось, как тепло резко покинуло его, а руки, что ломились от тяжести, внезапно обрели лёгкость. Он почувствовал, что его отпустило, и ему вот-вот должно было стать легче, но что-то всё равно было не так. Драко опустил взгляд и обнаружил, как та самая рука держалась за край его мантии. Малфой перевёл взгляд на Хейг, которая из последних сил цеплялась за него, хотя прекрасно понимала, что вырваться из её хватки сейчас не составит труда. Малфой замер в сомнении, но в этот самый момент видел уже не Еву, а самого себя — такого же измученного и разбитого.       «Неужели ты действительно готов покинуть свою семью ради мимолётных чувств?»       Драко ничего тогда не ответил, хотя подсознательно всегда знал ответ на этот вопрос, но именно сейчас все сомнения ушли прочь. Он развернулся и направился прочь, старательно выкидывая впившийся в сознание образ однокурсницы из головы.       Рука, что удерживала его за край мантии, обессилено свесилась с кровати.

*Ева Хейг*

      — Как она себя чувствует, Поппи?       — Она в порядке, профессор. Перед тем, как потерять сознание, она бормотала, что у неё сильно болит голова, да и её соседка по комнате упомянула, что из ночи в ночь слышала, как та не может заснуть. Думаю, это последствия пережитого в Министерстве.       — Вы уверены в этом?       — Я не могу быть уверена, профессор, но, полагаю, если в больнице святого Мунго до меня не нашли ничего подозрительного, то и я тем более не смогу этого найти. Девочка сильно переутомилась.       — Что ж, в этом случае, надеюсь, что всё действительно не так серьёзно. Полагаю, она скоро должна проснуться?       — Да, профессор, с минуты на минуту.       — Вы не оставите меня с ней наедине? Нам есть, о чём поговорить.       — Разумеется.       Послышались удаляющиеся шаги, а Ева почувствовала необходимость раскрыть глаза и прийти в полное сознание. Это оказалось практически невозможным, но она смогла и, вздохнув, обвела глазами больничное крыло, после чего обнаружила профессора Дамблдора в паре шагов от кушетки.       Ева уже очень давно не видела его так близко — с самого третьего курса, когда в конце года он позвал её в свой кабинет. Ей было страшно, как никогда; она боялась, что он будет её костерить или вовсе исключит из школы, но ни того, ни другого не произошло.       «Как ты поняла, что Сириус Блэк на самом деле невиновен?» — поинтересовался он тогда, и Ева с облегчением ответила, что почувствовала это в тот момент, когда только увидела его.       Сейчас Дамблдор стоял перед ней вновь, и она уже знала, что тот не будет ругаться или исключать её из Хогвартса, но понимала она только одно — они снова встретились из-за Сириуса.       — Здравствуйте, профессор, — поздоровалась она, отмечая про себя, что ей не удалось вложить в свой равнодушный голос хоть каплю эмоциональности.       — Здравствуй, Ева, — поздоровался он в ответ. — Как твоё самочувствие?       — Уже лучше.       — Рад это слышать.       — Вы и правда думали, что моя головная боль не от переутомления?       Дамблдор сверкнул глазами, словно почувствовал, как Ева пыталась перевести суть разговора на любую другую плоскость, кроме Сириуса. В этом он её поддержал.       — У меня были такие опасения. Твоя бабушка рассказала мне о том странном сне, который ты видела, пока лежала в больнице святого Мунго.       — И вы думаете, что это был не просто сон?       — Время покажет, Ева. Не могла бы ты описать подробнее женщину, которую видела?       Ева отвела взгляд, вспоминая события той ночи. В голове вновь неприятно кольнуло, и та поморщилась, но начала перечислять:       — Она была очень старой; длинные чёрные волосы, костлявые руки и тёмная одежда. И чёрные глаза без зрачка и радужки. И в руках она держала волчий череп.       — И она сказала, что твоя кровь чёрная?       Хейг взглянула на директора, искренне не понимая, почему что-то подобное его должно волновать.       — Она была чёрной, — поправила она. — Эта старуха вонзила кость в мою руку, и из неё полилась чёрная кровь.       Дамблдор молчал, внимательно глядя на Еву своими умными голубыми глазами, и та нахмурилась, осознавая напряжённость паузы. Заинтересованность директора этими событиями стала вдруг немного напрягать.       — Вы что-то знаете об этом, сэр? — осторожно поинтересовалась она.       — Возможно, — неопределённо кивнул старый волшебник. — Но не думаю, что сейчас самое время рассказывать тебе об этом.       — Как скажете.       Старуха из сна интересовала Хейг сейчас меньше всего, и профессор это прекрасно понимал и видел.       — Люди до крайней степени поразительные и непостижимые создания этого мира, — неожиданно сказал он, глядя в окно больничного крыла.       — Может быть и так, — спустя паузу отозвалась Ева.       — Да. Я убеждаюсь в этом каждый раз, когда вижу хотя бы собственных учеников и их достижения. Они поражают меня, а я открываю в каждом из них что-то новое всякий раз.       Той нечего было ответить, но отчасти она понимала, почему директор завёл этот разговор. Она стиснула край одеяла.       — Я видел твой блистательный Патронус, Ева, — сказал он, а Ева почувствовала, как в горле образуется ком. Она не могла выговорить ни слова, вспоминая серебристого волкодава. — И это был один из самых сильных и мощных Патронусов, которых мне довелось знать.       — Только он оказался бесполезным, — неожиданно сказала она. — Точнее, это я оказалась бесполезной с ним, не сумев удержать. А он и правда был прекрасен.       — Это не твоя вина, — продолжил тот. — Ты впервые смогла вызвать настоящего Патронуса в окружении десятка дементров, и, поскольку это был твой первый раз, было бы жестоко винить себя. Дементоры в Отделе тайн... что ж, в отличии от дементров Азкабана они гораздо более оголодавшие от людских эмоций, вследствие чего и особенно опасны. Ты сделала всё, что в твоих силах.       — Но Сириус ведь… он погиб, — сглотнула образовавшийся в горле ком Ева, чувствуя, как неотрывно смотрит на неё директор, и от этого испытующего взгляда ей становилось сложнее сдерживать эмоции. Сжав одеяло сильнее, она опустила голову: — И он погиб из-за меня.       — Это нормально: чувствовать вину, когда нас покидает очень близкий нам человек, — отозвался Дамблдор. — Но не стоит перегибать палку, Ева. Сириус Блэк погиб не из-за тебя.       — Из-за кого тогда? — не своим голосом спросила она.       — Он погиб по стечению многих обстоятельств, но большая их часть сложилась по моей вине.       Ева взглянула на Дамблдора, не ожидая услышать таких слов, но тот был совершенно спокоен.       — Причём здесь вы?       — Именно я приказал Сириусу оставаться в доме, который он ненавидел с детства и закрыл его в доме, не давая возможности вдохнуть свежий воздух. И даже в глубине души понимая, что долго это продолжаться не будет, я всё равно не сделал ничего, чтобы облегчить его участь. Сириус не из тех людей, кто способен сидеть на месте и безучастно наблюдать за тем, как его близкие подвергают себя опасности. Он и по юности таким был.       Ева спрятала лицо в ладонях, не в силах слушать профессора. Тугой обруч сжимал изнутри, стягивая внутренности; было невыносимо больно и стыдно — за то, что она не может совладать с собой, не может быть сильной. Но даже с этим осознанием Ева приходила к мысли о своей беспомощности. Ещё сильнее она быть не могла.       Некоторое время она молчала, вполне успешно сдерживая слезы. Незначительная гордость всколыхнулась где-то очень глубоко внутри, и тогда Ева провела ладонями по лицу и, после чего подняла взгляд.       — Вы не виноваты, — безразлично произнесла она. — Я хорошо знаю Сириуса, и никто не мог уберечь его от него самого. Я тоже его не остановила… тогда, на площади Гриммо.       — Жизни близких людей Сириус всегда ставил превыше своей, — сказал Дамблдор. — В этом заключалось великолепие его души и, к сожалению, одновременно и слабость.       Ева вдруг вспомнила свой Патронус — именно то, как ринулся светящийся волкодав в бой. Она ещё тогда почувствовала, что это зрелище было знакомым, а сейчас убедилась окончательно — Сириуса и его свободолюбивую натуру, она любила больше, чем кого-либо, и это была самая самоотверженная любовь, доказательством чего служил телесный облик её Патронуса. И от осознания о потере самого дорогого человека ей становилось только горше.       — И всё же я не смогла, — сдавленно проговорила та. — Я никогда не смогу себя за это простить. А Гарри… как мне смотреть ему в глаза?       Она прикрыла лицо ладонью, будто рядом находился сейчас не Дамблдор, а сам Гарри. Она живо представила, как видит перед собой его искажённое мукой лицо и то, как в мыслях он проклинает бывшую подругу за слабость.       — Уверяю тебя, Гарри прекрасно понимает, что в этом нет твоей вины, — мягко сказал профессор. — Он видел, как Беллатриса Лестрейндж направила режущее заклятие в Сириуса, и он понимает, что ты делала всё для того, чтобы его спасти.       — Откуда вам знать это, сэр?       — Я знаю это, поскольку разговаривал с ним в день смерти Сириуса.       Ева только сейчас осмелилась взглянуть Дамблдору прямо в глаза. Она не знала, правду ли он говорит, но хотела поверить его словам в полной мере.       — Гарри так же, как и ты, винит себя в смерти Сириуса. Я долго разговаривал с ним, нам многое пришлось обсудить в тот день, когда ты ещё находилась в больнице святого Мунго, но то, что он не винит тебя в смерти Сириуса, мне совершенно ясно.       На это Еве нечего было ответить. Хоть она и поверила волшебнику, чувство вины не утихало — Хейг во что бы то не стало решила встретиться с Гарри, как только полностью оправится. Но на это ей нужно было найти силы и смелость.       В этот момент в её голове вспыхнул образ человека, которого она боялась и ненавидела уже долгое время. Ева понимала, что ни с кем другим, кроме самого Дамблдора, не сможет обсудить то увиденное — это не давало ей покоя со дня пробуждения в Мунго.       — Редсеб Маллиган, — тихо упомянула она это имя. — Мне казалось, что Пожиратели смерти не могут вызывать Патронусов — такая магия им просто не поддаётся. Так как…       Закончить такую страшную мысль означало лишь то, что она принимает эту реальность.       — Редсеб Маллиган для всех остаётся загадкой, — помедлив, сказал Дамблдор, внимательно глядя на девушку. Ева поняла, что и его самого этот человек явно заинтересовал. — Это действительно редкость, чтобы Пожиратель смерти мог применить заклинание Патронуса, однако если он использует его, то это говорит лишь о том, что что-то светлое в нём ещё осталось.       Еве отчетливо вспомнилось, как тот на пару с братом уничтожал маленькое поселение Свазиленда и то, как явил самого большого и светлого Патронуса в её жизни; вспомнились его глаза, в которых в то самое мгновение не было ни капли сумасшествия — всего лишь страшная усталость. Соединить безумного Редсеба и того, что мог защититься от собственных страхов самостоятельно, в один образ ей совершенно не удавалось. Ненавистный ею человек вводил в смятение — она чувствовала, что обязана ему жизнью, и это чувство грызло изнутри не хуже, чем тоска и боль от потери Сириуса.

***

      Окончание учебного года было омрачено минувшими событиями в волшебном мире. Ева буквально кожей чувствовала нависшее в Большом зале напряжение; все только и говорили о возвращении Волан-де-Морта и о произошедшем в Министерстве. При каждом упоминании студенты глазели на стол гриффиндорцев, за которым сидели одни из известных участников последнего сражения. Ева вернула хмурый взгляд к своему столу, отмечая, что Гарри среди них не было, и подумала, что и ей здесь не место.       Не сказав сидящей рядом Аяно ни слова, Хейг поднялась и направилась прочь. О том, что и она тоже была в Министерстве магии в тот день, никто так и не узнал, чему она только радовалась — быть невидимкой сейчас было важнее, чем когда-либо.       С трудом одолевая невыносимую и давящую тоску, Ева ни на что не обращала внимания, и только резкий толчок в плечо заставил вернуться к реальности и взглянуть в знакомые серые глаза. Драко, казалось, всего мгновение назад находящийся в таком же состоянии, смотрел на неё так, будто видит впервые. Та поджала губы, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.       «Почему из всех людей именно ты сейчас столкнулся со мной?» — с болью подумала она, глядя на то, как Драко надевает маску безразличия и отворачивается.       Не в силах смотреть на то, как он уходит, Хейг сама стремительно направилась прочь. Внутри всё кипело.       Оказавшись за пределами замка, Ева остановилась, вдыхая жаркий летний воздух. Сердце отбивало сумасшедший ритм, отталкивая желанное облегчение, однако вокруг, к счастью, никого не было. Подгоняемая разнообразными воспоминаниями, Хейг неспешно направилась к Чёрному озеру, глядя на такое знакомое ей окружение. Казалось, что где-то вдалеке раздаётся шёпот Гремучей ивы, ставшей какой-то особенно родной. Первые летние деньки были изумительными.       Оказавшись у того самого дерева, под которым вместе с Сириусом они прятались от солнца в недавнем сне, Ева опустилась на землю. Она сама не знала, чего ждала от прихода сюда, но закрыла глаза и прислонилась затылком к стволу, слушая, как трещат вокруг цикады. Вопреки тени, духота изводила.       Ева сидела какое-то время неподвижно, в попытке вызвать чувство ностальгии по давно ушедшими временам, но затем раскрыла глаза и, выпрямившись, стянула с себя пуловер, оставшись в одной блузке и школьной юбке. Ничего не выходило.       Она вдруг слышала слабый хруст, и догадка пронзила её разум. Ева вынула из кармана кофты свёрнутый в несколько раз лист бумаги, и ей не нужно было разворачивать его, чтобы понять, что это. Очень тяжело вздохнув, она прижалась спиной к сухой коре и развернула записку, вглядываясь в знакомый почерк.       Ева только сейчас заметила, что букву «y» Сириус выводил практически идентично с ней — с размашистым хвостиком. У Евы почерк был полон закорючек, но Сириус писал аккуратно, ровно и красиво, почти каллиграфически. И всё же буква «y» как-то выделялась.       Ева вновь вздохнула и принялась за чтение письма, которое помнила практически наизусть с тех пор, как оно пришло таким же ранним летом два года назад.

«Привет, Волчонок! Я, наконец-то, залёг на дно и смог послать тебе весточку! Будь осторожна, эта сова любит клеваться! Не могу написать, где нахожусь сейчас, но здесь не так, как было рядом с тобой и Гарри. Здесь холодно и пасмурно, но для меня это не проблема. Я в порядке…»

      Хейг перечитывала письмо, чувствуя, как начинают дрожать руки.

«…Мерзавец Снейп не донимает? Если он как-нибудь навредит тебе или Гарри, сразу дай мне знать, и тогда я добьюсь того, что в школе он больше находиться не будет…»

      В его обещания Ева всегда верила, а потому не смела жаловаться на декана, даже несмотря на произошедшие на третьем курсе неприятные события.

«Сейчас, когда Крыса бесповоротно (пока что) сбежала, и мой образ жизни начинает походить на бесцельный, я вспоминаю разговор, который нам не удалось закончить. Ты говорила о том, что боишься так сильно, что не можешь делать что-либо, но ты была несправедлива к себе. Ты только вспомни, сколько всего сделала для меня за эти месяцы, хотя ты вообще не должна была мне верить и помогать! Но это не самое важное. Встретив тебя впервые после двенадцати лет порознь и увидев герб Слизерина на твоей мантии, я решил, что для тебя всё потеряно, но вскоре осознал, что ошибался вдвойне. Ты поверила мне, когда никто другой не смог бы (даже Лира поверила мне только благодаря твоим уговорам меня выслушать) и я никогда в жизни этого не забуду. Ты спасла меня в день, когда поверила мне, и в тот момент я был даже тронут и смущен…»

      Глаза сильно щипало, и Ева смежила веки. Послышался шорох, сообщающий о чьём-то приближении, что Еву несильно волновало. Это мог быть кто угодно.

«Я точно знаю, что означает быть разочарованием для каких-либо людей. Я сбежал от семьи, потому что происходящее просто сводило с ума, но обрел новую в лице друзей и Лиры. Двенадцать лет назад я потерял всех, и не сомневался, что это навсегда.

Однако теперь у меня новая семья. И это то, что также появилось в моей жизни благодаря твоей смелости и вере…»

      Ева оторвала взгляд от чтения, всматриваясь на совершенно неожиданно оказавшегося перед ней человека. Его яркие зелёные глаза, которые каждый сравнивал с глазами его матери, смотрели на неё сквозь линзы круглых очков — Гарри явно как и она пытался сбежать от окружения, что теперь попросту давило, но обнаружил Еву, и не мог сдвинуться с места. Они оба горестно молчали, не в силах сказать что-либо друг другу. Нечто до сих пор сжимающее изнутри норовило вырваться с чудовищной силой, и Ева всё-таки отложила письмо, поднимаясь. Гарри неподвижно наблюдал за ней, не в силах прервать молчание, а та боялась любых его слов.       Когда она преодолела дистанцию между ними, стало понятно, что они так и не смогут об этом заговорить. Возможно, никогда в жизни. Но Ева не знала, как иначе поддержать его и не сойти с ума самостоятельно, а потому заключила друга в объятия, и Гарри ответил ей тем же.              Они стояли в полной тишине, не испытывая смущения, и Ева, наконец, по-настоящему почувствовала, что Гарри не был зол на неё за провальную попытку спасти Сириуса. Его кончина навсегда изменила жизнь их обоих, но в то же время одно оставалось неизменнным. Боль от его ухода только они двое могли понять такой, какой она и была. Сириус был для них обоих отцом, которого они были лишены, и другого такого человека в их жизни больше не будет.       Гарри легонько похлопал её по спине, что сигнализировало о надвигающемся дискомфорте. Ева отстранилась, коротко взглянув в его глаза. Чувства переполняли её до самых краев, и всё же небольшое облегчение нашло свою обитель.

«Ты и Гарри — берегите себя. Вы оба находитесь в бесконечной опасности, но я буду спокоен, если вы будете вместе. Для меня это очень важно До встречи, Ева. Уверен, что скоро мы встретимся. С любовью, твой Оджи».

***

      Стук колёс «Хогвартс-экспресса» приносил умиротворение. Ева вслушивалась в чёткий ритм, наблюдая за стремительно сменяющимся пейзажем в окне поезда. Аяно позади неё осторожно перебирала пальцами волосы приятельницы, вплетая в красивую ажурную косу. Ева чувствовала, как пальцы японки касались головы, и иногда мурашки пробегали по всему телу — она обожала, когда кто-то её заплетал, но сама могла подпустить к своим волосам только бабушку или Кавагучи.       — Что бы не говорили вокруг люди, магия иногда бывает абсолютно бездушной, — задумчиво проговорила Аяно.       — Почему? — поинтересовалась Хейг.       — Когда человек делает что-то руками, он получает совершенно другие ощущения, чем если бы то же самое он сделал взмахом палочки, — ответила она. — Магия облегчает жизнь, но её избыток лишает радости от простых и незначительных мелочей. Человек становится скупым.       Ева не ответила, но мысленно с ней согласилась.       — С магией человек становится более жестоким, — Аяно глубже уходила в размышления, и её тон изменился. — С магией человек может делать то, что без неё наверняка сделать бы не смог. Прямо как тогда… когда тот варвар, что пытал меня заклятиями, потеряв палочку, не смог делать того же самое с катаной в руках. «Круциатус», смертоносное заклинание… Они невидимы и неосязаемы, и человеку кажется лёгким калечить или лишать жизни вот так. Но стоит дать ему в руки нож, тот сомневается в себе, потому что ощущения от убийства собственными руками совершенно отличается от взмаха волшебной палочки…       Ева невольно вспомнила о магах, которым убивать руками было бы так же легко, как взмахом палочки.       — Поэтому, если уж убивать, то с уважением и осознанием. Чувствуя утекающую жизнь сквозь пальцы, а не испаряющуюся в воздухе от какого-то там заклинания…       — И именно так бабушка устранила того, кто пытал тебя, — устало заметила Ева. — И это то, за что ты так сильно её уважаешь.       — Я не только с уважением отношусь к ней, — сказала Аяно, постепенно подходя к завершению плетения. — Моё отношение — благодарность. И когда-нибудь я отдам свой долг.       — За столько лет заботы обо мне ты уже сполна его отплатила. — Ева страшно не любила, когда Аяно говорила о своём долге перед её бабушкой. — Ты поклялась защищать меня от напастей, но до сих пор словно добровольно отдаёшься в рабство. А мне не нужны слуги или подданные. Хватит.       Ева почувствовала, как Кавагучи прекратила движение по волосам.       — Ты всё это время думала, что я помогаю тебе, общаюсь с тобой и вообще нахожусь рядом только из благодарности к миссис Блэк?       Ева ничего не ответила, ведь всё это время именно так и считала.       — Что бы ты там не думала, я хочу, чтобы ты знала — если бы всё было действительно так, как ты думаешь, то наши взаимоотношения были бы совершенно другими. Но ты моя единственная подруга, Ева. Вне зависимости от того, как сама ко мне относишься.       Ева почувствовала, как резинкой та скрепила косу. Услышанные слова поразили до глубины души, и она впервые подумала, что всё это время абсолютно неверно оценивала свою приятельницу.       Обернувшись, Хейг столкнулась с ней взглядом, на что Аяно выдала микроскопическую улыбку. Сказав что-то, она покинула купе, временно оставив Еву наедине со своими мыслями.       Время в дороге пролетело незаметно. Ева не помнила, как брала вещи, сходила с поезда или проходила через волшебную арку, разделяющую мир волшебства, принесший много страданий, и мир маглов, в котором она не видела ничего родного или утешающего.       Ева сделала пару шагов и остановилась, придерживая рядом чемоданы, как вдруг обнаружила компанию людей, что явно ожидала их. Это была её дорогая бабушка, Грозный глаз Грюм, профессор Люпин, Тонкс, мистер и миссис Уизли, Фред и… Джордж. Последний смотрел только на неё и улыбался какой-то незнакомой ей прежде улыбкой. Он всем своим видом олицетворял исцеляющее солнце, лучи которого лишь грели, но не обжигали. Джордж Уизли вышел вперед, намереваясь забрать у неё сумки.       Губы Евы задрожали, она сделала ещё несколько шагов навстречу и, не обращая ни на кого внимания, крепко обняла его. Он не смутился и ответил на объятия, тихо посмеиваясь — не потому, что она казалась ему забавной, а просто от удовольствия.       — Не кисни, Хейг! — тихо сказал он, чтобы никто не услышал. — Я уже знаю, что на этих каникулах тебе скучать не придётся! С миссис Блэк я обо всем договорился!       Ева промолчала на сказанное и сильнее сжала пальцами его новую кожаную куртку. За его неугомонный, но сдержанный оптимизм она была благодарна ему, как никогда.       Солнце неспешно уходило в свою ночную гавань, однако в руках Евы покоилось особое, куда более доброе солнце. Впервые за долгое время она почувствовала спокойствие и умиротворение, чего не ощущала давным-давно. Эти объятия напомнили о том, как Сириус обнимал её в последний раз, в той забытой комнате в Отделе тайн, когда на них стеклянными глазами смотрел её родной отец.       Но Ева о нём не думала. Она всё равно знала, что их пути хоть и неминуемо, но сойдутся, ведь до тех пор, пока она будет возвращаться в мир волшебства, их судьбы будут связаны.