Уличная магия 3: Турнир

Иногда Саске берется за сигареты. В эти редкие моменты я стараюсь держаться от него подальше. Всё потому, что по какой-то причине, выдыхая горький дым, он заводит разговоры о самом болезненном... Его одолевает меланхолия и беспричинная необъяснимая тоска, и разговор обязательно сводится к чему-нибудь неприятному. Отговаривать Учиху от этого занятия — себе дороже. Одобрение или неодобрение действий для нас уже давно не имеет никакого значения. Неодобрил — твои проблемы. Одобрил — тоже твои. В этот раз я просто не успел убежать. А ведь был в дверях — недовольный и слегка задетый его показательным утренним равнодушием. Там и оказался пойман в ловушку слегка надломанного, печального голоса. — Наруто… скажи, за все эти годы встречались на твоем пути люди, в которых ты мог бы влюбиться, если бы не был моим? Его «моим» даже при учете тоскливой интонации звучит настолько самоуверенно, самодовольно, нагло, что я мигом забываю о раздражении. — Провокация в чистом виде, — кидаю я, забравшись в шкаф в поисках футболки. — Ты пожалеешь о том, что спросил. — Не собираешься мне врать? — Не-а. Глаз падает почему-то на футболку Саске — черную, дорогую, из приятной мягкой ткани. Когда я начинаю натягивать её на себя, Учиха возмущенно цыкает. — Заляпаешь же чем-нибудь. Его одежда всегда выделяет достоинства фигуры. В этом мы с ним никогда не сойдемся — я люблю легкое, не стесняющее движений. А Саске лишь бы красоваться, даже в домашнем халате, даже развалившись на диване с книгой утречком в выходной. — Ответишь? — беззлобно интересуется он, выпуская изо рта облачко горького дыма. Когда я подхожу ближе — закидывает ногу на ногу, выставляя себя напоказ, словно девочка в окне квартала красных фонарей. Я касаюсь его лодыжки и провожу ладонью вверх, к коленке. — Не отвлечешь, — усмехается Саске. — Были? — Были, — говорю я, приблизившись в упор. Саске приходится отвести руку с сигаретой. — Кто? — Конан. Я почти влюбился в неё. — Почему? — Она сильная. — А я-то думал, ты западаешь на тех, кто делает тебе больно, — ехидная ухмылка перетекает из одного уголка губ к другому. — Если бы ты всегда носил меня на руках, ничего бы не изменилось. Делаешь больно или нет, я уже продал тебе душу. Поздновато для метаний. Саске поддевает кончиками пальцев край футболки и слегка тянет на себя. — Тебе нельзя такое носить. — Почему? — На мне она выглядит так: «о да, я хорош, и поэтому ваши взгляды липнут к моему телу». На тебе: «трахните меня кто-нибудь, сейчас же». — Какая болтливая футболка… может она только тебе это нашептывает? — Кто-то ещё был? Из мужчин? — Ты мог сразу так и спросить. — Не дерзи. Был? — Был один человек. — Кто? — Хаку. Реагирует неуловимо. Тихая опасная тень на самом донышке глаз. После отдыха в горах, переезда и возвращения к работе он стал намного лучше себя контролировать, но это — это никогда и никуда не исчезнет. — Чем он тебя зацепил? — Саске, ты точно хочешь знать? Пожалеешь ведь. Затянувшись, он подтягивает меня к себе за ворот и выбрасывает сигарету. — Рассказывай. — Я ненавидел его почти как тебя, только по-настоящему. Не накручивай — я имею в виду ту ненависть, которую ты испытывал к тем, кто издевался над Итачи. — И? — Мне было его жаль и я многое ему позволял. Я не могу… сказать со стопроцентной уверенностью, что не испытывал к нему влечения. — Ты бы переспал с ним? Что бы выбрал: подставиться или взять? — Не задумывался. Моя попытка мягко слезть с темы терпит крах — Саске смотрит с подозрением. — Ну, так подумай сейчас. — Он мертв. Зачем? — Затем, что я спрашиваю тебя об этом и хочу знать ответ. — Чтобы психовать? — Чтобы знать. Говори давай. — Саске, за всю свою жизнь я хотел обладать только одним человеком. И ради него я до сих пор совершенствуюсь каждый день. Ради Хаку я бы и с дивана поленился встать. Сам догадаешься? — Значит, подставляться. Вплетать в секс эмоции — плохая привычка. — Плохая привычка — это курение. А секс и эмоции — это идеал отношений, зайчик. От такого обращения Учиха неприязненно морщится. — Повернись. Я ведусь и вскрикиваю от неожиданности, когда он заламывает мне руку. Навалившись всем весом, Саске вдавливает меня в подоконник до легкой боли в животе. — Итак, тебе было бы лень даже ногой пошевелить, чтобы ублажить Хаку, но ты бы ему дал? — Обстоятельства не те, — чуть-чуть выкрутившись из хватки, прижимаюсь к окну щекой. Саске держит безболезненно, но крепко. — Ситуация гипотетическая. — А у тебя, как будто, не было никого, кто мог бы заменить меня в других условиях? — Никого настолько раздражающего. — У тебя больше плохих привычек, чем у меня. И… ты злишься. — Я не злюсь. — Ага, а я — балерина под амфетаминами. — Я не злюсь, — он шепчет мне на ухо, слегка потираясь бедрами. — Это обычное любопытство. А затем запускает свободную от захвата руку мне в штаны. — То-то ты меня пытаешься сломать… сам спросил, сам добился ответов, сам разочаровался, сам ревнуешь. К мертвецу. Я ничего не забыл? — Сам расспрашиваю о твоем гипотетическом сексе с мертвецом. — Если тебе так важно все-таки разозлиться — между нами были интересные моменты. Я физически чувствую, как вспыхнуло у него под ложечкой — даже воздух густеет настолько, что не проходит в лёгкие. Учиха давит сильнее и его захват уже не такой аккуратный. — Это какие, например? — Интересные. — А красочнее описать сумеешь? — К примеру… мы почти целовались. — Так почти или целовались? — Случайно — было дело, — я выдыхаю, расслабляя мышцы одеревеневшие в неудобной позе. Тут совершенно неожиданно Учиха разжимает пальцы. И делает шаг назад. — Саске? — Нет, я всё-таки злюсь, — чеканит он и, полоснув меня тяжелым взглядом, уходит. Я, само собой, топаю следом. — Вот он — синдром Учихи во всей красе. Чувствуешь? Сам спросил, сам добился ответов, сам разочаровался, сам ревнуешь, сам злишься. Он поворачивается очень резко и ловко, играючи, как красующийся в драке кот. — Сам хочу извиниться. — А вот это не по плану, — ошеломленно выдыхаю я. — Ты здоров? Сначала он запускает пальцы в мои волосы. Но вместо того, чтобы привычно потянуть на себя, сам делает шаг навстречу. — Прости за то, что не всегда был рядом. И, поцеловав куда-то в щеку, сматывается на кухню. Молча делает чай и какие-то хитрые божественные рулетики. И я, молча уплетая их за обе щеки, почему-то думаю о том, что без вот таких вот «поворотов» — Саске не Саске. — Я пошутил, — в итоге говорю я, делая крупный глоток сладкого чая. — За все эти годы мне не встречались люди, в которых я мог бы влюбиться по-настоящему и надолго. Беспокойную рябь в темных глазах сменяет хитрый теплый огонек. — Я знаю. Даже если бы существовали такие — я бы их затмил. И увел бы тебя из-под любого носа. — Затмил, увел — между прочим, в прошедшем времени. Вдруг ещё появится кто-то поистине неподражаемый? Будь начеку. — Не волнуйся, всегда. Я даже выучил новый рецепт. — О боже, ты настроен серьезно. Он закатывает глаза, а потом, подперев голову рукой, рассеянно смотрит куда-то в окно на яркие огни города. Господи, да ни в чем он не уверен. Ни в том, что я не сорвался бы с поводка, ни в том, что он смог бы меня полюбить, ни в том, что мы предназначены друг другу судьбой и никто не сможет разрушить нашу связь. Но… Вся соль в этой секунде. В этом мгновении и во всем, что привело меня сюда, на нашу кухню в новой квартире, на стул, который Саске придирчиво подбирал под обои, на место, откуда я могу разглядывать его лохматый черный затылок и слышать тихое ровное дыхание, легкое, как утренний летний ветер. И для меня нет в целом мире ничего прекраснее. — Дурак ты, Учиха. Бросай курить, а?