Уличная магия 3: Турнир

– Они расцвели. Саске морщится, когда я утыкаюсь носом ему в ухо и повторяю по слогам: – Рас-цве-ли. Глубокое дыхание набирает силу и ритм, и Саске выныривает из объятий тревожного сна. Мне жаль, что пришлось его разбудить, но еще немного и всё бы началось по новой. Опять провал, опять надорванный стон, опять намотанный на нож нервный узел. Он понимает. Тянет руки, обхватывает мою шею в кольцо, скользит прикосновением-ветерком по ежику волос, а потом зло дергает за прядки подлиннее. – Узумаки… пять утра. Все спят... «Кроме тебя» – рвется наружу, но я сдерживаю беспокойство, крепко стиснув зубы. Учиха не спит – он кочует из одного кошмара в другой, просыпаясь практически через каждые два часа. И я могу лишь перехватить его по пути, в очередной раз предложив снотворное и получив отказ. Саске говорит, что не иметь возможности сбежать – хуже, чем не иметь возможности уснуть. Это правда, спорить бессмысленно, но безысходность снова и снова гонит меня по кругу. Воспользовавшись паузой, потихоньку стягиваю расслабленное тело с теплых песочно-красных простыней. Наверное, это жестоко с моей стороны, но дать ему раствориться в мнимом отдыхе, в оцепенении и одиночестве, я просто не могу. Саске хватает секунды, чтобы осознать, что так просто от меня не отделаться. Дыхание обжигает лоб, когда он бормочет: – Несносное… чудовище… Но в голосе одна лишь благодарная нежность. – Не новость, – наконец, повозмущавшись для приличия, он поддается бессловесным просьбам. Цепляется за пальцы, сунув подушечки в сгибы, встает, и ломко усмехается. Тонкие, сладкие, свежие ароматы оранжереи просачиваются в коридор, растекаются по всему периметру и невидимым призраком крадутся в глубины дома. Вообще-то Учиха терпеть не может, когда я оставляю дверь открытой – навязчивые запахи вызывают у магистра головную боль. Но он терпит. Снова – терпит. Яркий снежно-белый свет дневных ламп бьет в глаза. Задержавшись у двери, Саске щурится, силясь привыкнуть. Пока он топчется у косяка, я аккуратно снимаю тонкую пленку с центральной посадки. А затем мы вместе склоняемся над хрупким растением, раскинувшим вокруг себя салатовые листья-плети. – Смотри. Он говорил – у тебя не получится. Говорил, что этому цветку нужно столько внимания, сколько ты не способен дать. Но нежные бумажно-белесые бутоны, чем-то неуловимо напоминающие оригами, раскрылись звездами с небесно-голубым нутром и обосновались всюду. Они венчают тонкие стрелки стеблей, выглядывают из-под полупрозрачных листьев, прячутся за молодыми сорняками и в прохладной тени. Если честно, я несколько иначе представлял себе этот момент. Саске должен был досадливо поморщиться, вздохнуть и сказать, что я победил. Но он всего лишь улыбается. Оценив мои усилия, Учиха садится на задницу, прямо на опилки и глубоко втягивает носом цветочные запахи. Может даже показаться, что ему всё это нравится - и дружелюбный яркий свет, и ряды диковинных цветов… – Я знал, что ты справишься, – говорит он, а меня клинит. В словах сотня-другая значений. Тайных и явных. – Зачем спорил? – Для ускорения процесса. Ты намного результативнее, если тебе не верить. – Знаешь, мне недавно пришла в голову мысль… если закопать твою ногу в землю, она даст корни? Саске небрежно цепляет мою лодыжку стопой. – С удобрением – возможно. Как ты думаешь, во что я прорасту? – Во что-то ядовитое. – И? Каким растением ты меня видишь? Глядя на него, такого – расслабленного, уставшего и медово-сонного, на ум приходят только одуванчики и ромашки. Но говорю я совсем другое: – Ты порос бы огромными колючками. А расцвел – нарциссом. Прям на макушке. Такой вот гибрид. – Ты несправедлив. Думаю, я достоин большего. – Злишься, потому что проиграл? – Злюсь? Нисколько. Я уже привык тебе проигрывать. Саске пожимает обнаженными плечами, одним видом отбивая всякое желание спорить. От этого разговора на душе оседает какое-то тревожное чувство. Сероватые тени под глазами Саске снова напоминают – да, тебе удалось выжить, но ты не всесилен, Наруто. Ты не всесилен. И ты тоже привыкаешь проигрывать. *** Розовые. Розовые, мать его. Итачи нависает надо мной изящной тенью, приспустив пафосные темные очки на смазанный кремом для загара нос. – Я не понял, тебя что-то смущает? Розовые! – Учиха, ка-а-адр! – хриплый голос Неджи отвлекает Итачи от выпиливания дырки в моем лбу. Его высочество принимает самою идиотскую позу из возможных – заводит одну руку за голову, другую упирает в бок. И остается таков. – Почему твой брат в розовых плавках? Саске глубокомысленно крутит у виска. – Я всё вижу, – возмущается Итачи. – Ребята, согласитесь, сегодня этот вопрос вас заботит больше, чем личные разборки. Я же гений. Это терапия. Семейный психолог в розовых плавках к вашим услугам, всегда пожалуйста. – Наруто, а если закопать ногу Итачи, во что он прорастет? – вдруг спрашивает Саске, выкрутившись в немыслимо гибкой позе в попытке достать пиво из переносного холодильника. – В мандрагору, – фыркаю, перехватив с трудом добытую банку из руки Учихи. Тот делает такое досадливо-трагичное выражение лица, что внутри даже что-то ёкает. – Я – черная роза, – возвышенно хмыкает Итачи. – Какой-нибудь «Бархатный Вельможа», вот. – Скорее уж Бархатный Засранец, – Саске опять выгибается по направлению к холодильничку. Вторую неимоверными усилиями добытую банку пива крадет Вельможа, из-за чего Саске окончательно расстраивается. – Что? Ему можно, а мне нет? Что за привилегии, что за неравенство? Где справедливость? – Он со мной хотя бы трахается, – лягнув Итачи ногой, Саске снова демонстрирует чудеса акробатики. Нет бы встать, а. – Я тоже могу, но Наруто не оценит. – А меня спросить? – хмыкаю, с наслаждением прикладываясь к банке прохладного хмеля. – Не всё же вам фанфиками с Магитайна зачитываться… может у меня свои предпочтения есть. Учихи переглядываются друг с другом и харизматично кривятся – им бы в цирке мимами подрабатывать. – Давай лучше вернемся к размышлениям о розовых плавках, – ворчит Саске, на манер змеи соскользнув с шезлонга на раскаленный песок, чтобы никто больше не покусился на его пивное сокровище. – Мы говорили о том, что я герой – разнимаю вас, болванов, всеми подручными способами. Даже плавками, – продолжает вещать Итачи. А потом поворачивается ко мне. – Главное, чтобы у тебя не случилось сердечного приступа от подобного зрелища. – Мое сердце работает нормально, спасибо за заботу. Рука привычным движением скользит по белесой полосе шрама. Движение привлекает внимание Саске, но он ничего не говорит – отводит взгляд. Ему тоже серьезно досталось. Прикрыв глаза, я невольно вспоминаю, как он с криком просыпается в моих руках и слепо смотрит в темноту – ошалевший, напуганный. В такие моменты мне невыносимо хочется подцепить его мысли на крючок, проникнуть в его разум, оказаться внутри хотя бы на секундочку… Секунды мне хватит, чтобы понять, как с этим бороться. Но Саске вырывается и отворачивается, предпочитая делать вид, что не случилось ничего из ряда вон. Или уходит спать в другую комнату, где не придется испытывать мучительное чувство беспомощности, просыпаясь в моих объятиях. Он до сих пор не знает, что я хожу следом. И занимаю пост в коридоре – моя смена длится до утра. Учиха не знает, что Кьюби приходит на шум, а Шарин пасет его под диваном. Нам для полноты картины только Орочимару не хватает, но я подозреваю, что если бы белый чмырь мог сам открыть дверцу, то тоже приполз бы к хозяину поближе. Мы уже привыкли всей семьей караулить его сон. – Учиха, ка-а-а-адр! Итачи опять принимает дурацкую позу, и на этот раз я не выдерживаю: – Ты в модели не хочешь податься? Учиха как-то загадочно ухмыляется, потом подзывает Неджи жестом. Флегматик послушно отдает Итачи свой дорогущий аппарат с фаллоподобным объективом. Получив в руки игрушку, Итачи что-то там щелкает, ищет. Сует мне под нос и отчаливает, одухотворенный, к дальним берегам – купаться… Саске тоже подползает поближе. И первая же фотография вводит нас в замешательство. Неджи фотографировал Итачи во время танца – и с этими кадрами лучше не связываться, если правда не хочешь получить сердечный приступ. Какой он здесь… словами не опишешь и красками не нарисуешь. Чудовищно красивый, гибкий, текучий, живой настолько, что, рассматривая случайную фотографию, невольно задыхаешься. Саске быстро понимает, что это зрелище не для него – и с видом максимально флегматичным, возвращается в свою уютную песочную ямку-окопик. А мне хватает десяти кадров, чтобы понять, что пошутил я неудачно. Но звонкий смех быстро прекращает мою игру в прострацию. Молодая семейка, в составе Конан и Кабуто, тащит огромные тяжелые пакеты с едой, и я откладываю фотоаппарат на шезлонг, чтобы помочь. Краем глаза замечаю, что Неджи с восторженно-величественным видом плетет Итачи косичку, а рука-паук Саске ползет к фотоаппарату. Рефлексы. Хочется сбросить напряжение и расслабиться хоть на секунду. Не получается. Не получается: слышу малейшие шорохи, вижу периферией, думаю наперед. Интересно, сколько еще я буду ждать удара в спину… *** Ночь стекает с небесных плеч невесомой бархатной тьмой. Жаркое пятно костра соединяет рассевшихся кругом людей в маленький сплочённый ореол. Тихо и умиротворенно потрескивают дрова в объятиях огненных языков, где-то вдалеке насекомые собирают маленький ночной оркестр. Хочется остановить время, и навсегда остаться в этом кругу, с этими людьми... Еще бы Акамару и Кибу с Гаарой под бок, но эти черти угнали в путешествие. – Знаете, я и не ожидала чего-то другого, – хмыкает Конан. Ее голова удобно лежит на коленях Кабуто, пока тот молча рассматривает волшебную россыпь звезд на небе – в обычное время Наруко не дает им и минутку расслабиться, так что это редкий момент покоя. – Когда я бежала, у Данзо уже шарики за ролики начали заходить… – Как только разум людей, обладающих властью, мутнеет, случается непоправимое, – хрипловато откликается Итачи. – Я до сих пор не могу определиться – рад я… или зол, что всё так вышло. – Ну, закончилось хорошо, – на фоне их голосов мой звучит неправильно, льдисто, отрывисто. Тон резко выбивается из атмосферы. – Никто, кроме ублюдков, не пострадал. – Внешних ран нет, – голос Итачи тоже меняется, а затем он садится ближе к огню, плотнее обернув плед вокруг себя. От его взгляда хочется увернуться, как от пули, которые были моими неизменными спутниками долгий год… Короткое обрывистое дыхание, россыпь меди под ногами – как крупа. Прорастут смертью, стоит только на мгновение замешкаться. Я сжимаю кольцо, подаренное Саске, в окровавленной горячей ладони и, кажется, молюсь ему. Что прошу – не помню. Губы сухие, горло дерет и от боли в кровоточащих ранах хочется кричать в голос, но нельзя. Я не могу выдать себя и так глупо умереть. Только не так, не здесь. Потому что он ждет меня. Саске не поверил бы, если ему сказали «подстрелили». Вот же чушь, правда? Я же не собака. Черные жженые разводы на сером потолке похожи на гниль, но это всего лишь след от пожара. На языке ощущается вкус гари. Как же больно. ... пальцы в стекле. Соскабливаю прилипший к бетону осколок, чтобы защищаться хоть чем-то. Драка – размытая кровавая каша, всё на автопилоте, в лихорадочном сне. Победа. Хидан не зря каждую субботу забивал меня в угол. Полгода. Потом я начал побеждать. – Внешних ран, может уже и нет, – повторяет Итачи, выдергивая меня из полутрансового состояния и подмечая, что выражение лица изменилось. Стало под стать голосу – непрошибаемо-отстраненным. – Но я, кажется, начинаю тебя понимать. С Саске сложнее, он зачастую сам себе не верит – не может решить, плохо ему или хорошо. У тебя ведь нет таких проблем, правда, Наруто? Саске шлепает тапками по песку, с пакетом сосисок и колонками наперевес, и нам приходится закончить разговор. Ему не стоит лишний раз окунаться в эту тьму. *** Синяя гладь расползается от моих ног мелкими игривыми волнами в безбрежно-далекую пустоту. Волны ползут, крадутся, разбегаются в разные стороны и сталкиваются друг с другом – большие и маленькие, длинные, короткие. Исчезают, поглощенные чужим объемом, умудряются вырваться и рвануть дальше – в восхитительное никуда… – О чем думаешь? Саске садится рядом на песок, скрестив ноги. Веки опускаются и задерживаются в плену нижних ресниц на секунду-другую. – Посмотри… – киваю в сторону тонкой линии горизонта. Учиха послушно переводит взгляд. – Вот мы когда-то умрем, а эти волны даже не всколыхнутся. Здорово, правда? – Они не сдвинутся с места даже если исчезнет всё живое на планете, так что, думаю, да. Здорово. Природа непостижимо хладнокровна. – В итоге человеческая жизнь ничего не значит. Какая разница – жизнью больше, жизнью меньше, если волнам наплевать, а звезды сияют всё так же… – Странно слышать это от человека, который не так давно спасал незнакомых людей из чужих темниц. – Я делал это не ради них, – когда я облокачиваюсь на руки, Учиха, наоборот, переносит вес вперед и подгребает к себе сырой песок. Копошения его пальцев оживляют воспоминания о познавательных передачах про крабов-отшельников. – Где-то я это уже слышал. Всегда хотелось спросить – ради кого тогда? – Ради себя. Любая добродетель, даже жертва, совершается ради себя – это тоже эгоизм, если называть вещи своими именами. Я хотел этого. Поэтому и делал. Но в итоге… – Рядом с нами всегда были фундаментальные вещи – почему ты начал думать об этом только сейчас? Похоже на синдром бессмысленности. «А зачем что-то делать, если всё равно когда-нибудь сдохнешь?» Такие вопросы ты теперь задаешь? – Не совсем. Будь я умней, я бы нашел ответ лучше, чем «для себя». – Будь ты умней, ты был бы мне не интересен. Соорудив что-то отдаленно похожее на пирамиду, Саске тоже откидывается на спину, а потом и вовсе ложится на утомленный солнцем, гладкий песок. – И всё-таки, почему ты не сдвинулся с места? – Я знал, что нет ничего лучше, чем... быть живым. Только это и могло тебя остановить. Остановить и удержать. Итачи издевался – какого черта ты не двигаешься, брат? Тебе, конечно, нельзя выходить на улицу без Суйгецу и Джууго, но разве ты когда-нибудь подчинялся правилам и запретам? Но… ломанись я за тобой – что тогда? Что было бы, если бы я нарушил ход твоих действий и заставил подставиться под удар? Я не мог рисковать тобой. Собой – да хоть сто раз, но… – Ты впервые подумал головой, а не задницей. Спасибо. – Кто-то ведь должен учиться на своих ошибках. Думаешь, ты такой непредсказуемый? – Слава богу, что нет. Мы замолкаем, вслушиваясь в приглушенные всплески наплывающей воды. Молчим долго, наслаждаясь знакомым ощущением – восстанавливаются связи, заживают разорванные нити. – Если бы ты умер… Мне пришлось бы жить для Итачи. Ничего особенного в этом нет. Саске касается ладонью моих волос, пачкает песком – это уже превратилось в привычку. Зарывается пальцами в пряди, приглаживает. Я чувствую, он слишком много раз гонял в голове эту мысль «что, если…», и ответ каждый раз менялся. На самом деле глупо с моей стороны позволять ему об этом думать. – Так лучше. Намного. – Само собой. Я не стригся, потому что так маскироваться под бабу было проще – знаешь, как хорошо работало против киллеров? У них заказ на одно, а тут… Звездочка. Мой идиотизм сотню раз спасал мне жизнь. Хидан так и сказал: «Ты до сих пор жив, потому что идиот». – Что ж, соглашусь. Только ты мог придумать такую чушь. Наруто… – Саске привстает, нависает сверху и пристально вглядевшись в мое лицо, наигранно-спокойно интересуется: – Я хочу знать, скольких ты убил. – Только Хаку. Этим занимался не я. Я, в основном, координировал действия и генерировал идеи. Хидан сопротивлялся – но в итоге сдался под давлением Нагато. Они с ним вообще… как кошка с собакой. Даже из-за начинки сэндвичей ругались чуть ли не до перестрелки. Я одно время абсолютно не въезжал, зачем при каждом удобном случае размахивать пистолетом, а потом понял – это для них развлечение, как для нас фокусы. Но когда дело доходило до работы – команды круче на всей Земле не сыщешь, и каждый готов подставить плечо. Знаешь… они научили меня одной важной вещи. Не важно, как человек выживает. Преступник он или законник. Черно-белого не существует и то, что внутри, под ярлыком не спрячешь. А если все-таки сможешь – то станешь похож на Хаку. Обезличенность… немного хуже, чем позорное клеймо. – «Законник». Ужасное слово. Мерзкий слэнг. – Эй, я правда стараюсь. Это нелегко, чтоб ты знал. Саске поджимает губы, и я чувствую, что разговор плавно перетек в волнующий, поднимаются страшные темы, от которых нам всё это время удавалось ускользать. – Тебя ищут. – Конечно. Я больше скажу – если не сумеем спрятаться, обрубив все концы, рано или поздно меня найдут. И убьют. И тебя скорее всего, тоже. А эти волны даже не всколыхнутся. Вот и вся правда. – Пожалуй. Смирился? – Нет... черт, Саске, я не хочу умирать. Точнее не так, я не хочу умирать сейчас. Я еще не видел пирамид и ледников. Я еще не научился карточным трюкам. Я еще не прожил жизнь – с тобой... Вместе с нашими голосами временно стихает шепот волн. Вода полностью успокоилась, притихла в ожидании чего-то грандиозного. Например, рассвета. – Я больше не могу тебе верить. – Знаю. Я тоже. Но ведь это не меняет того, что мы друг другу необходимы. Так что давай будем вместе в ненависти и в кошмаре, в ярости и в безумии, на веки веков или хотя бы на пару месяцев. Саске нервно смеется. – Пусть будет по-твоему, Наруто. В конце концов, даже если… звезды будут сиять. Говорит-то он почти искренне, но я вижу – фальшивит. Фальшивит в поджатых губах, в едва уловимом блеске глаз. И больше ни о чем не спрашиваю. Постепенно, как всегда, всё встанет на свои места. Саске перестанет видеть кошмары, победит меланхолию, возобладает над внутренними ранами и заштопает их – криво, жестко, вручную. Как умеет. Я перестану опасливо перехватывать его руку при случайном касании, пригибаться при звуках проезжающей мимо машины, вздрагивать, слыша чужие шаги за спиной. Я верю. Пока мы живы, это возможно – даже если понадобятся годы. А пока нам остается учиться любить заново. Саске опускает голову мне на грудь. Чуть-чуть поворачивается, чтобы коротко резануть взглядом – печальным, но с затаенной рассеянной нежностью. Касается моих шрамов на щеке бегло, прикосновением-обманкой… Равномерный, цикличный шум моего дыхания быстро уносит его, вымотанного морально и физически, в царство сонного короля. Я остаюсь один – наедине с тяжелой, огненно-тягучей наполненностью в груди. Это даже немного больно. Больно. Трудно дышать, тяжело думать. Но лучше, чем пустота. Этой ночью кошмары Учихе не снятся.