Уличная магия 3: Турнир

– Эй, слышь, – шепчет Саске, подтягивая меня за ухо к иллюминатору. – Мы снижаемся? Уровень давления в ушах и сообщение пилота прозрачно намекают, что самое время приземляться. Но Учиха и логика сейчас несовместимы – у него ошибка чтения реестра, если вообще не синий экран смерти. В маленьком оконце, в которое меня ни разу не бережно тычут носом, виднеется белая снежная полоса и коробочки маленьких жилых домов. – Падаем. Всего одно слово – и огонек паники превращается в пожар. Все-таки в стратегии Итачи что-то есть. Я решил строго её придерживаться: «Ласка и забота тут не помогут. Дай ему повод для самокопаний и бытовых беспокойств, и кошмары точно не вернутся. Знаешь, как икоту лечат, Наруто?». – Короче: Саске, я очень рад, что судьба свела нас... – Прекращай! – А что? Если нам осталось жить несколько секунд, я хочу произнести небольшую речь. – Скажи, что мы снижаемся, пожалуйста, – он трет виски и неприязненно морщится. Сожрал лимонное дерево вместе с корнями, не меньше. Ладно хоть в истерике не бьется. И весь разгоряченный, живой, хочется сжать в объятиях – и придушить. Первые проблески интереса появились, когда я бросил на кухонный стол два поддельных паспорта. Сначала Саске воспринял мой жест в шутку, потом – в штыки, повел носом и захлопнул створки. Пару вечеров рассматривал наши фотографии и изучал поддельные имена, забравшись с ногами в любимое кресло. Думал. Думать у Саске получалось плохо, недосып изрядно тормозил сие хитрое действо, но на третий день мысль о путешествии прижилась и дала корни. На четвертый – расцвела. – Давай отправимся в горы, Кайзаки-кун? – ляпнул он. – У тебя что, недостаток снега в крови, Шинья-чан? – Нет, просто там… спокойнее. – Чем тебя привлекает такая даль? – Безопасностью, – туманно объяснил Учиха, вытянув перед собой ладони и изобразив «границы». Тогда мне стало почти ясно, что именно он видел в кошмарах – что-то безбрежное и бесконечное. Место без укрытий. Например, равнину, где любая пуля может стать последней. – Ладно-ладно. Но что-то я не слышал, как выдвинулись шасси... – Ты спал! – Дремал, – мягко поправляю я, спокойно наблюдая за тем, как Саске бледнеет, сереет, хватает ртом воздух. Сердце сжимается, когда я перехватываю его безумный взгляд, но предпринимать что-либо сейчас просто бессмысленно. Да и простой страх – всяко лучше, чем животное отчаяние загнанного в угол, и из двух зол... – Почему ты так боишься высоты? Саске прекращает мельтешить, зацепившись за вопрос, как за спасительную соломинку. Мыслительный процесс всегда помогал ему справляться с проблемами вроде этой. – Итачи слишком часто подкидывал меня в детстве. Пока я пытаюсь скукожить широченную улыбку в нечто приемлемо-серьезное, самолет заходит на посадку. Саске впивается пальцами-крюками в мое плечо и прикусывает губу до синеватой белизны. Железная птица приземляется удачно и стыкуется с трапом легко, без задержек. Но Учиха сидит в позе утопающего еще минут пять – за это время успевает выгрузиться добрая половина салона. – Знаешь… есть очень странные семьи, но вы с Итачи – это что-то аномальное. – Не вы, а мы, – с интонацией, способной расторгнуть любой мирный договор, отвечает Учиха и, стряхнув с себя остатки неуверенности, подскакивает, чтобы выковырять с полки ручную кладь. – Мы аномальные. Аморальные. Антилюди, мать твою. И ты – самый главный из нас. – Профессор А? – Профессор Чмо. – А ты, стало быть, Магнето? – Говнето. Собирайся и давай на выход. Здорово, всё-таки, что Саске такой отходчивый. *** Мы чертовски разные. Правда. Объединяет нас лишь чувство зависимости, принадлежности, благодаря которому ослабевают силы противодействия. Как у хищника и травоядного, бесконечно противопоставляющих свои миры, но признающих, что без связи друг с другом жизнь не имеет смысла. Саске часто берет на себя роль мясоеда и гонит меня в лес, раз за разом заставляя вырабатывать новые способности, доходить до грани, искать помощи. Но он зависим от наших догонялок так сильно, что, получая шанс оглушить жертву одним ударом – отстает на пару шагов. Забавно, правда? Сейчас не так уж важно, что иногда мы меняемся ролями, предпочитая маскарадные маски и какие-то игры истинной природе вещей. Суть неизменна. Я всегда любил синее откровенное небо, он – по уши влюблен в ночь. Я ненавижу прятаться от дождя, а он считает, что льющаяся с неба вода хуже кислоты. Я готов жить на высоте птичьего полета, а он, оказавшись на крыше двухэтажного дома, впадает в оцепенение и дрожит, как лист на ветру, не в силах совладать со страхом. Но… есть снег. Пожалуй, единственная вещь, которая одинаково нравится нам обоим. Нравится – я знаю это точно, но на лице Саске, при виде необъятной снежной долины, появляется странное, неопределенное выражение. Будто он сейчас одновременно рассмеется и расплачется. Интересно, почему. Но я не спрашиваю. Лишь пропускаю его вперед – в утепленном пальто, в шапке от суперкрутого дизайнера, строгого, стильного, и неуместного, как мухомор в пустыне. На сцену бы его сейчас, под ледяной свет голубых огней, в мерцание любопытных глаз… – Знаешь, я начинаю думать, что это была не самая хорошая идея. – Саске, не ной. Ты сам предложил сгонять в горы. – Не «сгонять», а «отправиться». Однако, здесь… слишком… – он останавливается, наклоняется, снимает перчатку, чтобы тронуть ладонью свежевыпавший снег. – «Слишком». – Я уже жалею, что рядом нет Итачи. У него отлично получается переводить белиберду, которую ты порой генерируешь из случайных слов. Кому-то может показаться, что Учиха уникален, но… для меня он бывает даже слишком предсказуемым. Ломоть пушистого, легкого снега прилетает в нос и обжигает кожу холодом. – Итачи, Итачи, Итачи… если ты так без ума от моего брата, вали обратно на побережье. Обиделся. – Ты прав – я от Итачи без ума, и будь судьба несколько иной, может быть мы стали бы очень близкими… друзьями. Но в этой вселенной нам выдалась роль опекунов неуравновешенного нытика. – Знаю я твое «близкими друзьями». Теми друзьями, которые ходят по выходным в бары, а потом просыпаются в одной постели? Вторая порция снега приземляется на макушку. Учиха стоит в воинственной позе и злобно щурит глаза. – Мы спали вместе, потому что напились по поводу твоего выздоровления, а расходиться по комнатам было лень, – неуклюже стряхиваю снег. – Не драматизируй. А, хотя, знаешь, нет – драматизируй дальше. Лучше еще и ори. Так ты хоть на себя похож. – Вы обнимались, – въедливо продолжает он, после многозначительно-оскорбительной паузы. – На полу было холодно без одеяла. – Полуголые. – Говорю же, было холодно. Но до того, как стало холодно, было жарко. В третий раз Саске уже не осторожничает и обрушивает на меня громадную снежную шапку. И очень уязвимо подставляется. Когда я валю его в снег, немыслимым маневром избежав погружения под мини-лавину, он громко скрипит зубами от злости. Каким-то образом высвобождает руку, засыпает щедрую порцию снега мне за шиворот куртки. Куда-то летит перчатка, куда-то – мое спихнутое острой коленкой тело. Сначала не хочется сцепляться всерьез – в конце концов, одежду жалко, да и холодно как-то. Но это только сначала. Потому что Саске выдает такую смертельную дозу энергии, что спину обжигает холодок восторга. Вместе с потоками растаявшего снега, кстати. – Между прочим, я вряд ли когда-либо заинтересовался бы… парнем, если бы не ты, – отряхиваюсь, увернувшись сразу от трех снежков. – Доходит? Саске работает с прицельной точностью опытного снайпера, а потому четвертый шарик, столкнувшись с моим виском, едва не сбивает с ног. – Не смеши мои пятки, Узумаки! Ты голубой не меньше, чем я! Так, это уже не смешно. – Что за муха тебя укусила? – Ревность! – рявкает Саске так, что стой он чуть подальше, я бы решил, что он начал лаять. – Всё, блин, не хочу об этом говорить! Стоит ему развернуться по направлению к домику, как я тут же нападаю сзади и относительно аккуратно запихиваю черногривый комок ярости обратно в сугробы. Так мы и катаемся, разбрасывая аксессуары из его «зимних коллекций» в эпичной схватке, до полного изнеможения. Замечательное начало замечательного отдыха, не правда ли? *** – Итак, теперь, когда ты закончил с истерикой, мы поговорим спокойно? Саске сидит у камина, спрятав нос в вороте черной водолазки. Несмотря на наглый тон, я примирительно подсовываю под ладонь Маэстро горячий глинтвейн, и он рывком забирает кружку, едва не расплескивая её содержимое. – Почему ты молчал всю дорогу сюда? И дома тоже… мы уж было решили, что ты ничего не видел и нас пронесло. – Думал, – лаконично выдает Учиха, отползая от меня подальше. Странно вот что – Саске, к которому я привык, никогда бы не признался, что ревнует. То ли это новая грань безумия, то ли очередные пакости, но я совру, если скажу, что не рад видеть его настолько искренним. – О чем? – Когда я… перестал видеть кошмары, какое-то время мир казался неестественным. Словно и не моим вовсе, – Учиха стягивает ткань с лица и делает глоток горячего напитка. Мокрые от возни в снегу волосы прилипли ко лбу и щекам. И это так сексуально, что мне приходится совершить усилие, чтобы улавливать смысл разговора. – Я не мог понять собственные реакции на всё, включая тот инцидент с Итачи, а когда увидел снег, я вспомнил… мы с тобой встретились зимой. Впервые тоже. И прорвало почему-то... Я помню. Помню – вечеринку, жемчужный смех, вкус какого-то ананасового коктейля на языке. В то время я очень любил подобную гадость. Помню и Саске – беспощадно-красивого, но отстраненного и почти неживого. Тогда я не понимал этой красоты, не мог её читать. Не знал, что черные вычесанные до глянцевого блеска пряди на ощупь жесткие, как сгоревшие провода, и что радужки чернющих глаз на самом деле серые. Не знал, что внутри этот сгусток самодовольства – оголенный нерв, к которому лучше не прикасаться лишний раз. А если рискнул – проще сразу лечь и притвориться камнем. Не знал, что любовь Учихи, возможно, самая прекрасная награда в мире, какую только можно получить за вытрепанные нервы. Я не знал Саске. Да, не знал. И почему-то, увидев его впервые, поверил, что нам с ним никогда не будет по пути. До сих пор не могу понять, ошибался я или нет. – Ты был таким идиотом… – вздыхает Учиха. А потом, оценивающе скользнув взглядом по моей физиономии, надменно хмыкает. – Впрочем, это уже не исправить. – После сцены с ревностью к Заведующему по Трусам твои едкости выглядят несколько бледнее обычного. Расстегиваю толстовку и сажусь чуть ближе, проверяя, прошла ли вспышка гнева. Прошла, но не бесследно – в воздухе витает невысказанный вопрос. Не люблю, когда Учиха в раздрае. Хотя кого я обманываю, этого урода я люблю всегда, везде и в любом состоянии. – В моих чувствах к тебе так много противоречий, Наруто, – медленно говорит он, протягивая руку и касаясь моих ключиц. – Ты словно создан для того, чтобы переворачивать всё вверх дном. И я знаю, чего ты ждешь. Эта сцена с Итачи… я… не только из-за нее… – Знаешь, чего я жду? – мне приходится отставить кружку с глинтвейном, чтобы Саске мог сесть еще ближе и тронуть мою шею губами. – Конечно. Он остается там, прижавшись влажным лбом и дыша урывками. Несколько минут мы наслаждаемся тишиной, точно зная, что оба в этот момент способны разрушить тонкую грань между прошлым и будущим. – Ты только и ждешь, когда они придут за тобой. Я знаю тебя, Наруто. Знаю, как ожесточила тебя эта война, каким боком она вывернулась. И какой ты выбрал путь. Когда я прикасаюсь к разлохмаченному и чуть влажному ежику черных прядей, Саске тихо вздыхает. – Знаю… – он приподнимается и вдруг оттягивает мою голову назад. – Что ты готов уйти в любую секунду. И из-за того, что я пошел у тебя на поводу в прошлый раз с Данзо и Хаку, ты почему-то решил, что и в этот раз сможешь оставить меня позади. Учти – я не допущу этого снова. – Я буду бороться, – шепчу, ощущая на губах слабый привкус вина и корицы. – Если придется. Давай я пообещаю, что позову с собой? И тебя, и Итачи… – Когда ты мне лжешь, у тебя зрачки пульсируют. Он отпускает меня и встает, напряженный, как натянутая тетива. – А когда ты мне лжешь, у тебя глаза слезятся. Саске останавливается, собравшись было уйти в маленькую кухоньку и продолжить беситься уже там. Может быть даже посуду бить. – Просто знай, Наруто, между нами ничего не решено. Никогда не будет решено. Господи, просто потому, что я – это я, а ты – это ты. – Когда я думаю… чего ты боишься больше – высоты или нависшей угрозы… ты начинаешь паниковать просто так. Посмотри, Саске… мы с тобой в горах, приехали отдохнуть, тебе едва полегчало, а ты уже готов меня прибить. Я, конечно, рад, что ты идешь на поправку, и агрессия – один из признаков улучшения твоего состояния, но… – Что «но»? – Просто забудь на минутку всю эту чушь. Что ты чувствуешь? Учиха наворачивает круг по комнатушке, а потом пришвартовывается к кровати. – Хочу тебя, – преувеличено спокойно говорит он. Мне даже не смешно – внутри всё вскипает, но внешне удается сохранить безразличие. Я поднимаюсь и, вальяжно преодолев разделяющую нас комнатку, со смешком сажусь на бедра Учихи. – Чтобы мы могли всё это продолжить, достаточно почаще забывать о прошлом, – я беру его лицо в ладони и заставляю смотреть. – Учиха Саске, мать твою за ногу, хватит оглядываться назад и посмотри на меня. – Знаешь, что самое ужасное? – шепотом отвечает придурок, приподнимая меня чуть выше. – Что? – До сих пор не могу понять, почему мне так хочется тебя оттрахать, когда я так сильно зол. – Внимание: сейчас раскрою ужасную тайну… вообще-то ты всегда зол. И тебе всегда хочется... Он затыкает меня таким поцелуем, что на губах едва не остаются синяки. Опять. *** Да, мы разные. Но есть снег. А еще на крышах у нас случаются помутнения рассудка – одинаково идиотские, пожалуй. – Наруто, – спокойно, насколько это вообще возможно, говорит Учиха. – Будь добр, вернись обратно. – Нет, – так же ровно отвечаю я. Кажется, я начинаю понимать, как подперчить Саске отпуск на долгие дни вперед. – Чего ты боишься: подойти или увидеть, как я свалюсь? – посмеиваясь, пробую небольшую проржавевшую оградку на прочность. Чуть-чуть отклоняюсь – за спиной бесстрастная лента дорожного полотна и приблизительно двадцать этажей свободного падения. Саске выдыхает через нос. И смотрит – глаза мерцают, как у кошки, готовой кинуться на точку лазерной указки. – Наруто. Хватит. – Расскажи, что ты видел в своих снах и я перелезу. – Твою наглую рожу я видел, вот что. То еще зрелище. Вернись обратно. Оградка натужно скрипит под моими ладонями. – Я не шучу. Прикрыв глаза, Учиха снова делает глубокий-преглубокий вдох. И вдруг, неожиданно соскочив с места, перескакивает через оградку, чтобы встать рядом со мной на маленьком бетонном выступе. Полы пальто тихо опадают вокруг гибкой напряженной фигуры. – Саске! – Если тебе так важно это знать – мне важно не рассказывать. – И что это будет? Двойное самоубийство? – я хихикаю, но скрип хлипкой металлической конструкции, удерживающей от падения, перестает казаться забавным. – Никто бы не удивился. Саске рисуется на уровне профессионала, но я вижу, как тяжело ему дается один-единственный взгляд в пропасть. – Ты предпочитаешь усугубить ситуацию. Как всегда. – Заметь, ты это начал. Дабы не подбрасывать дровишки в костер нового спора, осторожно приобнимаю Учиху со спины. И смешно ли – весь азарт куда-то девается, а между нами остается только болезненно-опасная горечь. Горечь, от которой больно в груди и тяжело на сердце. – А ты бы смог? – С тобой – без вопросов. Сам – ни за что. – И в чем же разница? Результат-то один. – Процесс разный, – я трогаю его губы своими на самой поверхности и чувствую спрятанную дрожащую улыбку. – Тебе страшно? – Всегда. – Даже когда я рядом? – С тобой – еще страшнее, идиот. – Взгляни… – Наруто… – Просто обернись. Он слушается. – Почему ты тратишь силы и чувства на то, что к тебе равнодушно? Нет, правда. Я-то тебя люблю, а вот этой высоте на тебя наплевать. – Ты серьезно, что ли? – Ну, я избавился от некоторых страхов. Есть основание полагать, кое-что в этом знаю. – Потому что... я... не... Мой вопрос заставил Саске задуматься, а значит, мы сдвинулись с мертвой точки. – Знаешь... давай закончим со всем этим? Ты ведь веришь что мы умрем в бою, причем скоро, так зачем ждать... – И ты готов лишить нас шанса? – Саске прикасается к моему лбу своим и вокруг становится тихо, как в моей голове той страшной ночью прощания. – Саске-Саске... – я не выдерживаю и начинаю глупо посмеиваться. – Какой же ты у меня дурачок. Тебе обязательно так мучиться? И меня мучить заодно... – Вот этого не надо, Узумаки, если прыгаем, давай без соплей. – Хорошо, любимый. А теперь – перелезай назад. Ночь шелестит снежным ветром и хлопает крыльями хищной птицы за моей спиной. А потом – всё летит вниз. Оградка трескается между ладоней и взвизгивает как-то печально, тоскливо, изгибаясь под весом двух тел. Саске успевает схватиться за выступ – Маэстро же, и взвыть от боли в плече, поймав еще и меня. Короткого рывка достаточно, чтобы я тоже повис на более надежном бетоне. Наши вскрики глохнут одновременно, как и панические дерганья. Мне не впервой быть на волоске от гибели. И даже не впервой висеть на одном волоске вместе с ним... Чувствовать эхо биения его сердца. Знать – если я упаду, он тоже разожмет пальцы. Это просто чудовищно. И... Пожалуй, прекрасно. Подтягиваюсь изо всех сил. И снова цепляюсь к оградке, проверяя ее на прочность. Выдержит. Уперевшись ногами в стык между плитами, втаскиваю свое тело и едва ощутив опору, тяну Саске за собой. – Держись, Учиха, черт побери! Тяжело перекинувшись в образовавшийся провал между прутьями, мы сваливаемся на потрескавшуюся бетонную плиту крыши вместе – и чудовище в моих руках сразу дает выход эмоциям. Тяжелый кулак впечатывается точно в солнечное сплетение. – Убить тебя мало, Наруто! – Тут ты прав... – едва отдышавшись, сиплю сквозь зубы. – Мало же... Когда Саске сваливается сверху и ищет мои губы, боль отступает на второй план. Между прядей его волос видны звезды... И на какой-то миг кажется, что я целую саму вселенную. Легким, глупым поцелуем-прикосновением, как у подростков под покровом ночи втайне от родителей. – Я хочу сойти с ума, – слегка оторвавшись от меня, говорит Учиха. – Хочу попробовать всё, что не пробовал. Хочу упасть со всех возможных высот. Хочу изучить все фокусы в мире и разгадать тайны всех иллюзий. Я так хочу жить, Наруто... – Боже, Саске, так живи. Хватит мечтать о жизни. Просто живи... Умереть успеешь. Обязательно успеешь. А вот пожить потом уже не получится. – Я понял, – выдержав долгую паузу и свалившись с меня куда-то вправо, подводит итог Учиха. – Чтоб ты знал – я всё еще ревную тебя к Итачи. – Вот лежит Саске. Он черной окраски. Он злой и дурной... рифма к слову «дурной»? – Тупой. – Как гриб он тупой. – Супер. Не хочешь выпустить сборник стихов? Узумаки Наруто, модерн-поэт, правда и ничего кроме правды. Какая рифма к правде? – Обратно. Наверное. – Никогда не слышал ничего лучше. Правда - обратно. Какой смысл, какая ирония и игра слов. – Я буду популярен как минимум у твоего брата. – Заткнись, ради бога. Я смеюсь, а Саске улыбается – самой бестолковейшей улыбкой, и на его щеках темнеют маленькие ямочки. Думаю, если бы вселенная могла улыбаться, она выглядела бы именно так. Потому что жизнь и любовь – красивые, но страшно глупые штуки. Потому что... а черт его знает почему. А на наших лицах тает мелкий, теплый снег.