Почти родной

Болгария устало уселся на пол, скрестив ноги. Спина и руки страшно болели, заставляя вспоминать о прошедшем дне с неприязнью, впрочем, как и об остальных. Каждый раз все заканчивалось вот так, а следующим вечером повторялось вновь. Тяжелая работа у Турции выматывала Стана, выпивала его силы до капли, но ничего поделать он с этим не мог. Он жил так уже около шести лет, жил под турецким игом, не надеясь на освобождение. С каждым днем давление со стороны Садыка казалось все более невыносимым, но гораздо хуже было осознавать, что это ещё не конец. Аднану было явно мало того, что Болгария работает на него, как ишак. Богомилов не раз замечал на себе его странный взгляд, но определить, что он значит, было нереально. Лицо, скрытое под маской, ничего никогда не выражало, лишь иногда позволяло себе короткую торжествующую ухмылку. Турция наверняка тянул время, а для чего – Стан не мог даже предположить. Болгария потянулся и лег на некое подобие кровати. За окном уже стемнело, только не закатившееся до конца солнце окрашивало алым полоску горизонта. Деревья казались черными на этом фоне, ведь месяц находился на другой стороне неба и не мог дотянуться до них своими скудными лучами. Любой проходящий мимо человек удивился бы такому контрасту и восхитился этой красотой, но Стану было все равно. Он привык к этому пейзажу, и он не вызывал у болгарина никаких эмоций, кроме ненависти к этой земле, отнявшей у него свободу. Сон не шел. Богомилов лежал на спине и смотрел в потолок, не находя на нем ничего интересного. В голове текли ненужные бесполезные мысли, заставляя её болеть. Болгария с радостью бы уснул, но бессонница мучила его уже не первый раз. Сколько прошло времени, он не знал. Кровавая полоска заката давно растворилась в темной синеве ночного неба, окончательно уступив место месяцу и звездам. Где-то застрекотал сверчок, чей голос очень капал на нервы и одновременно расслаблял. Временами начинал выть ветер, но это происходило крайне редко. Мысли болгарина прыгали с одной темы на другую. Сначала он думал о матери, затем об Аспарухе, о Византии, от которого до сих пор не удалось целиком отделаться, и, наконец, о Турции. О нем думалось лучше всего, но ничего хорошего в этих раздумьях не было. Стан размышлял о ненависти к осману, о его самовлюбленности и эгоизме, о его странном отношении к самому Болгарии. Порой эти мысли превращались в планы о побеге или бунте, но быстро прекращали свое существование, так как были неосуществимыми. Боль в пояснице немного успокоилась, разрешив провалиться в беспокойную дрему. Настоящий сон никогда не приходил сразу, да и тот был слишком чутким – каждый, даже самый тихий звук, будил, заставляя пугаться и настораживаться. Сквозь сон Болгария слышал, как в комнату кто-то зашел. Это точно был не Турция – поступь было мягкой и тихой, угадывался шорох длинной плотной ткани, скорее всего, юбки. Болгарин не стал даже толком просыпаться, а может, просто не мог – слишком болело тело и голова. Таинственный человек подошел к нему и сел на краешек кровати. Нежное прикосновение рукой ко лбу заставило Богомилова приоткрыть глаза. Он понял, что на его кровати сидит девушка, причем незнакомая, и как-то уж чересчур заботливо на него смотрит. От неожиданности Стан подскочил – сонливость как рукой сняло. -Ч-что за… — начал он, но девушка приложила палец к губам, — Кто Вы? – уже шепотом продолжил болгарин. -Меня зовут Гюнай, — вполголоса ответила она, — И я служу у Турции. Болгария не удивился – у Садыка было столько слуг и служанок, что им порой не хватало подушек. Но что одна из них забыла у него?! -Я пришла сюда по приказу хозяина, — словно прочитав его мысли, ответила Гюнай, — Он уже несколько дней ходит сам не свой, наверное, надвигаются тяжелые времена. -Хорошо, но при чем тут я? – спросил Стан. -Вы должны ему помочь. Я не знаю, что произойдет, но хозяин в Вас нуждается. -Почему я узнаю об этом ночью?! -Вы больны, — снова потрогав его лоб, продолжила турчанка, — Это заметно вот уже сколько дней. Вы очень стойкий, раз столько времени продержались на ногах. -Я вполне нормально себя чувствую, разве что… Ну, голова болит немного. Гюнай внимательно посмотрела парню в глаза. -Это пока. Через пару дней Вы можете свалиться со страшной болезнью, а Турции это нежелательно. Вот, выпейте это, — девушка протянула ему какие-то непонятные шарики и стакан воды, взявшийся неизвестно откуда. -Зачем? – болгарин попытался отпихнуть от себя служанку, но то, что было в её руке, оказалось уже во рту у Стана. Вкус у этого снадобья, как ни странно, был вполне терпимый и даже приятный. Головная боль прекратилась, глаза вновь начали слипаться. -А теперь спите, — сказала Гюнай, поднимаясь с постели, — Силы Вам ещё пригодятся. Как закрылась дверь, Богомилов уже не слышал – сон моментально сморил его. Через несколько часов до ушей Болгарии донесся мат на знакомом языке. Стан лениво открыл глаза, в которые ударило утреннее солнце, и приподнялся на подушке. -Да чтоб вас всех… — слышалось возмущенное рычание в районе двери. Богомилов повернул голову, и, увидев источник звука, удивленно раскрыл рот: -Сербия?!