part of me

За незадернутыми светлыми шторами виднелось чёрное марево ночного неба. В комнате работал лишь маленький ночник, тускло освещая небольшое помещение, посередине которого стояла незаправленная кровать. А сам хозяин сидел на полу, с головой укутавшись в одеяло, и долго смотрел в окно, в котором уже было не застать падающих на землю снежинок, потому что на дворе стоял март. Чонин сидел и предавался отвращению к самому себе, умом понимая, что сейчас мыслит, как все стереотипные люди: ему двадцать пять, а ведёт он себя, как восемнадцатилетний пацан, запершись в собственной комнате и предаваясь меланхолии. Ноутбук сутками работал ради всякой ерунды, типа просмотра сериалов, которыми Чонин никогда не интересовался, поиска бесконечного потока музыки и депрессивных картинок. Рядом с кроватью на полу валялся геймпад игровой приставки среди выпитых бутылок газировки и фаст-фуда. Всё это и правда смахивало на протест обществу и собственному возрасту. Прикрываясь этим затворничеством, Чонин просто пытался найти чего-то, чего бы ему действительно хотелось. Чего-то, к чему хотелось бы стремиться, добиваться любыми путями, наслаждаться этим. И любые варианты, хаотично посещающие его голову, отметались штука за штукой, потому что всплеск решимости действовать был слишком слабым, вновь стираясь за нежеланием вылезать из кровати и убирать из рук геймпад. — Какой же ты всё-таки жалкий, — сказал Чонин самому себе, уставившись в экран телевизора, на котором уже скучающе гонял за рулём Ламборгини, отрываясь от копов. За неделю затворничества ему приходили сообщения, были звонки, но Чонин просто надевал на уши наушники и включал что погромче и потяжелее, дабы не слушать раздражающий трезвон. Ему не хотелось ни с кем разговаривать и идти на контакт. Просто пожить один на один с самим собой, и при этом постараться не сойти с ума. Но чем дольше он думал таким образом, тем чаще приходил к выводу, что года два такой жизни и он не сдержится от решения повесить себе петлю на шею, что, разумеется, было не тем вариантом, которого следовало держаться (хоть он и прельщал частенько). Иногда в нём просыпалась совесть, что отец уже не молодой человек, способный работать на износ своему здоровью, который возлагал на него, Чонина, большие надежды хотя бы в банальнейшей помощи, чтобы дело всей его жизни не утонуло под давлением времени и перемен. Иногда ему хотелось прийти к нему с исповедью и повинной, признаться, что ему сложно сделать всё так, как хотят от него этого родители, попросить понимания и поддержки. Но в последний момент Чонин вспоминал, что уже много лет не находил в глазах ни отца, ни матери ни того, ни другого. Поэтому желание вылезать и идти на поводу у совести также отметалось с особой жестокостью. «Чего ты на самом деле хочешь?» — голос Сехуна, как заевшая пластинка, стоял в голове, заставляя её нещадно ныть и раскалываться от боли, потому что ответа Чонин не находил и с каждым днем терял надежду найти. «Банально будет ли или всё-таки жалко с моей стороны, спросить об этом у самого Сехуна? — размышлял Чонин, с громким щелчком открывая новую банку газировки. — Но, учитывая его характер и тип мышления, он двинет мне заяву, что я должен решать это сам». И он был согласен, ибо как чужой человек, который даже и маломальским другом ему не был, мог решить за него, чего он действительно хочет? На следующий день, когда с момента затворничества прошло полторы недели, Чонин психанул и вышел из квартиры, особо не парясь о собственной опрятности и внешнем виде. Сидение на ровном месте с рассусоливанием одной и той же мысли в голове окончательно вывело его из себя, и он понадеялся, что мерное шагание куда глаза глядят протолкнет её с мертвой точки. Но всё, что у него получалось — это думать на всякие отвлечённые темы или воображать о том, какой бы была его жизнь, если бы ни то и ни сё. С туманными мыслями и окольными путями, Чонин добрел до излюбленного книжного магазина, со вздохом открывая стеклянную дверь и входя внутрь теплого помещения, переполненного книжными переплётами. Мужчина проходил мимо стеллажей, с легким наклоном головы считывая авторов и названия на корешках, выискивая что-то, что может побудить желание прочесть, но даже того не вспыхивало внутри, вводя в настоящую тоску. — Судя по твоему виду, ты всё это время пытался найти ответ на мой вопрос, — раздалось насмешливым, но без капли злой иронии, голосом, заставляя мужчину испуганно обернуться и заметить с пробитыми книгами в руках Сехуна. — Ты снова чертовски прав, — не скрывая своей усталости, признался Чонин, отталкиваясь от стеллажей и подходя к парню, стоящему в паре шагов от него. — Не против прогуляться? Я, кажется, забыл, как вообще разговаривать с людьми. — Не против, раз такой расклад, — добродушно усмехнулся Сехун, убирая купленные книги на дно мешковатой сумки. Колокольчик стеклянной двери снова прозвенел, выпуская обоих на холодный воздух. Чонин поёжился от холода, спрятав руки в карманы чёрного пальто. Он спросил, куда бы Сехун хотел пойти, но тому, казалось, было и вовсе всё равно, поэтому он не придумал ничего интереснее, чем зайти в первую попавшуюся забегаловку, где было поменьше народу. — Так ничего и не надумал? — с пониманием поинтересовался Сехун, листая страницы меню. — Ты можешь посчитать меня недалёким идиотом, учитывая количество прочитанных мною книг, но это правда, я так ничего и не надумал. Я без понятия, чего я хочу от этой жизни, — Чонин откинулся на железную спинку стула, вновь хмуря брови. — Всё кажется мне таким глупым и ненужным, чтобы ради этого разбиваться в лепёшку. Всё бесполезное, и я бесполезный. — Ну вот с последним я не соглашусь. Каждый человек полезен, хотя бы ради своих родных и близких, — категорично сообщил Сехун, не роняя с лица своей привычной беззаботной улыбки. — Только мои родные требуют от меня пляски под их дудку, а всяких близких я и подавно порастерял, — со вздохом ответил Чонин, так и не прикоснувшись к меню, заказав обычный кофе. — Тебе так нравится быть пессимистичным одиночкой? — А что в этом плохого? — Я не говорю, что это плохо, — улыбка на лице Сехуна стала ещё шире. — Просто интересно, у тебя никогда не возникало ощущение, что тебе не хватает кого-то одного в твоей жизни, чтобы быть счастливой половинкой одиночки? Не обязательно пускать весь мир в себя, а только дать одному единственному человеку пропуск в собственную библиотеку жизни, с кем бы тебе было комфортно, кто не нарушал бы целостности твоего одинокого личного пространства своим присутствием. — Ишь, как заговорил, — фыркнул Чонин, избегая прямого ответа на эти слова, но Сехун лишь пожал плечами. — То есть, ты мне предлагаешь послушаться совета родителей и связать свою жизнь цепями брака и прочих вытекающих из него обязанностей? — Я ничего не предлагаю, — качнул головой Сехун. — Я просто интересуюсь, пытаясь лучше тебя понять. — Зачем тебе пытаться меня понять? — Чтобы помочь тебе разрешить сложившуюся проблему? — Твоя доброта до хорошего тебя не доведёт, — проворчал Чонин, принимая из рук официанта чашку с кофе. — Но я не хочу быть циником и мизантропом, который на всё смотрит с плохой стороны, поэтому такой, какой есть. Это также относится к тому, чего я хочу в своей жизни. Ты не можешь понять сам себя, поэтому тебе нужно помочь и подтолкнуть в нужную сторону. — Ну хорошо, вернёмся к моим родителям. Допустим, раз я не бесполезен для них, мне стоит взять на себя заботу о них, унаследовать бизнес и прочую ерунду, которая меня не интересует, а также познакомить тебя с ними, потому что они до сих пор наивно верят в мою красивенькую ложь. Только вот имеет ли смысл направлять свою жизнь в это русло? Да и тебе-то ввязываться в такое ни к чему, а мне на ум пока никто не приходит подходящий под твое описание идеальной половинки, чтобы избежать брака по контракту, — вслух начал рассуждать Чонин, краем глаза поглядывая за реакциями Сехуна. — Имеет это смысл или нет, мы не сможем этого узнать, пока не попробуем. Конечно, будет жутко обидно, если это окажется неправильным путём. Но если понять это достаточно рано, можно ещё будет что-то изменить в своей жизни, сделать её лучше. Возможно, я для тебя слишком оптимист, но и у меня в жизни тоже были трудности, которые имеют свойство не заканчиваться, поэтому я имею под своими словами фундамент, чтобы так уверенно заявлять. — Я верю, что ты говоришь все это не ради красного словца. Но и не понимаю, почему ты помогаешь мне, учитывая, что мы друг друга даже не знаем. — Скажем так, мне интересно. — И заявиться к родителям чужого для тебя человека со словами «вот он я, мы женимся, как вы и хотели, доставайте шампанское, будем праздновать всю ночь!» тебе тоже интересно? — Почему бы и нет, — громко рассмеялся Сехун, живо представляя себе эту картину. — Не понимаю. Ты какой-то странный, — Чонин задумчиво уставился на смеющееся лицо Сехуна, пытаясь понять, что им движет. — Как можно так безалаберно соглашаться на сомнительные предложения и относиться ко всему в таком свете, даже не по любви? — Вот видишь, ты сейчас сам заявляешь, что для тебя такое дело должно быть только по любви в светло-ажурных тонах, чтобы всё было, как надо. Я не буду говорить, что этим ты смахиваешь на многих родителей, не только твоих, но это действительно может стать тем, чего ты хочешь. Я думаю, полюбить кого-то взаимно — это прекрасно. — Да кто меня полюбит-то, — вновь фыркнул Чонин, закатывая глаза, вспомнив о том, как он вел себя последние полторы недели. — Ну знаешь, если себя не сдерживать, то влюбиться в тебя не стоит и ломаного гроша, — ответил Сехун, в дружелюбной улыбке которого проскользнуло легкое смущение, которое не укрылось от задумчиво разглядывающего его Чонина. Сехун в ответ также разглядывал его: на нём ещё остался помятый след глубоких размышлений и затворного образа жизни, на подбородке призрачно красовался неаккуратный рубец от бритвы, заставляющий Сехуна умилительно хмыкнуть в чашку с чаем, а в волосах, несмотря на старательное желание привести в порядок, царил небольшой хаос. — Кстати, — опомнился Чонин, мысленно разжёвывая только что сказанное Сехуном, — раз уж мы обсуждаем пути моего дальнейшего существования, думаю, стоит узнать уже что-нибудь друг о друге, кроме имён и личных мнений, сложившихся после твоего не к месту брошенного Меркурия. Иными словами, расскажи о себе. Там, например, сколько тебе лет? — В апреле исполнится девятнадцать, — улыбнулся Сехун, заметив удивление на лице Чонина. — Что, я всё это время поучал взрослого человека своими детскими размышлениями? — Ну так-то мне двадцать пять уже, — со стоном признал Чонин, кладя горячую голову на холодную столешницу, слушая призрачный смех Сехуна. — Боже, с кем я связался? — Ну ты бы мог и сразу поинтересоваться моим возрастом, господин взрослый. Мне теперь обращаться с почтением и прочими формальностями? — Да забей, — отмахнулся Чонин, залпом допивая остатки кофе на дне белой чашки. — Лучше расскажи, чего там дальше у тебя происходило. — Ну я закончил школу и сбежал сюда, в другой город, — с той же ноткой беззаботности продолжил говорить Сехун, — устроился на работу в ту кофейню, поселившись в общежитии, которое предоставляли иногородним работникам. — Погоди. То есть как это, сбежал? — Ну так взял и сбежал, — пожимал плечами Сехун. — Не хотел жить так, как жилось тогда, и понял, что мне необходимо сбежать. Это было то, чего я хотел, и я рад, что выбрал такой путь, потому что несмотря на трудности, которые горой навалились на мою юную голову, я чувствую себя гораздо счастливее, чем под крылом родителей, в полном обеспечении и расписанной наперёд жизнью. Я люблю такую вот неопределенность, когда не знаешь, чего ждать от следующего дня. — Ну ты точно странный, — заявил Чонин, а сам мысленно начал смотреть на Сехуна в другом свете, потому что тому хватило смелости оборвать всё и сбежать. — Не страннее тебя, — парировал Сехун. — Я предлагаю тебе вот что. Я готов помочь тебе в поисках смысла собственной жизни, того, чего бы тебе хотелось на самом деле, поэтому тебе придется много времени провести в обществе ребенка, если вас это не удручит, господин взрослый, — посмеиваясь, продолжил он. — Или же я просто желаю тебе удачи с поисками и забываю об этом разговоре навсегда. — Мне кажется, сам я уже ничего не найду, — сознался Чонин, мысленно огрызаясь на подчеркнутое различие в возрасте в словах Сехуна, которое начинало подбешивать. — Тогда отлично. Держи мой контактный телефон, и когда тебе по голове ударит желание чего-то изменить, попытаться найти — звони, будем вместе решать, — Сехун быстро чиркнул ручкой на салфетке и протянул оторванный кусочек мягкой бумажки Чонину. — А теперь, если ты не против, мне пора идти. Я хочу сегодня уже начать читать. — Тебя провожать? — Не стоит себя утруждать, — вежливо отказался Сехун и бесшумно покинул помещение, замотавшись по самый нос в охристый шарф, оставляя Чонина наедине со своими размышлениями. Чонину хотелось возразить, что этим он себя никак не утруждает, и вообще только "за" чуть подольше послоняться по улицам с определённой целью, но ничего этого он не успел сказать, лишь наблюдая, как сквозь остеклённые стены заведения Сехун обернулся и помахал рукой на прощание. Выбора резко не осталось, поэтому Чонин ушел минут через десять по направлению к дому, который уже успел порядком надоесть. Улицы уже стемнели, заставляя вечерний город покрыться россыпью искусственных ярких огней, провожающих игрой теней фигуру мужчины. Хотелось каждые минут пять останавливаться и любоваться пробуждением города от зимней спячки, когда по дорогам ещё оставались сугробы снега, но колючий мороз уже отступал. Никуда не торопиться, а просто жить и наслаждаться моментом — наверное, такого и хотелось Чонину, но люди вокруг были слепы к этому. Им были нужны цели, стремления, бьющая ключом жизнь, состоящая из обязанностей и любимых дел, а Чонин сильно не вписывался во всё это, а поэтому казался сам себе потерявшимся в толпе ребенком. На подходе к дому, Чонин почувствовал что-то подозрительное, как будто чего-то ждешь, чего — сам не знаешь, но буквально чувствуешь всем телом. Обстановка вокруг никак не поменялась, но когда очередь дошла до того, чтобы открыть дверь, Чонин с удивлением заметил, что она закрыта лишь на два оборота вместо привычных трёх. Его удивление продолжилось, когда в прихожей он заметил пару лишней обуви, а из комнаты расслышал доносящийся шум телевизора. — Мама? — Чонин замер в проеме кухни, поражаясь тому, что эта женщина забыла в его квартире и как в неё проникла. — Как ты сюда попала? — Ну, ты две недели молчал, поэтому я воспользовалась дубликатом твоих ключей, чтобы удостовериться, что ты не натворил дел, — пожала плечами женщина, моя посуду. — А заодно я убралась в твоем свинарнике и приготовила человеческую пищу. — За уборку и ужин, конечно, спасибо, но мам! — на последних словах Чонин сорвался на вскрик. — Какого чёрта, какие ещё дубликаты ключей?! Я, что, не имею права на собственную жизнь? — А чего ты кричишь на мать? Это было сделано ради таких ситуаций, как сейчас. Я вообще перепугалась, что ты с собой покончил, учитывая, что у тебя есть определенные склонности к этому… — Да, давай признай, что твой сын — псих, — всплеснул руками Чонин, чувствуя разливающееся внутри разочарование, а затем вышел из кухни обратно в комнату. — Ну прости меня, просто я правда за тебя волнуюсь. — Ты больше мешаешь, чем волнуешься, — огрызнулся Чонин, не замечая, что своими словами также делает матери больно. — Где ты был сегодня? — Не твоё дело, — пробурчал Чонин, избегая подозрительного взгляда матери. — Могу ли я понадеяться, что ты был со своим омегой? Ах, если бы я не была простым человеком, то смогла бы понять… — Мам. Просто скажи, почему тебя так волнует тема моего одиночества? — Потому что в одиночестве ты начнешь много думать не о том, о чём нужно, и покончишь с собой, как твой дядя, — голос у женщины дрогнул, пока она присаживалась в кресло напротив кровати, на которой сидел Чонин. — Почему надо обязательно вешать ярлык дяди на меня? Мне нравится быть в одиночестве, меня раздражает толпа людей, на которых мне наплевать. Что такого в том, чтобы проводить время с удовольствием, так, как мне нравится? — Но я правда волнуюсь о тебе. Если бы у тебя был человек, один, который бы мог за тобой присмотреть, мне бы было намного спокойнее. — Ты относишься ко мне, как к маленькому ребенку. — Ты для меня навсегда останешься маленьким ребенком. Лучше расскажи о том, кого ты нашёл. — Давай не будем об этом? — Но… — Я сам во всём разберусь, и, обещаю, всё будет в порядке, поэтому тебе не стоит так волноваться обо мне. — И всё-таки, мне интересно кто этот человек такой. Ты должен относиться к нему теплее, а то глядя на тебя, мне становится тревожно, что ты слишком груб и жесток с людьми. — Все в порядке, мам, — в нос пробурчал Чонин, едва сдерживаясь, чтобы не признаться, что всё это ложь. Но чем дольше разговор об этом тянулся, тем сильнее Чонин замечал воодушевление и блеск в глазах матери, отчего язык теперь просто не поворачивался сказать, что всё это чушь и неправда. — Тебе стоит делать больше знаков внимания, подарить какой-нибудь подарок, маленький, недорогой, чтобы показать, что он тебе важен… — Мама! Мне не нужны твои советы, пожалуйста, — Чонин уже начал смеяться, воображая, как будет делать то, что советует ему мать по отношению к Сехуну, что выглядело само по себе очень смешно, учитывая ситуацию. — Я надеюсь, что у вас всё получится, — напоследок ответила женщина, громко вздыхая и счастливо глядя на сына, который, наконец, перестал сердиться и начал смеяться. — Когда ты улыбаешься или смеёшься, то сразу становишься таким красивым, — добавила она искренне. — Я понял все, мам, — ответил Чонин, смахивая чёлку с глаз, — и да, спасибо, что навестила и приготовила поесть. Оставшиеся полчаса прошли во вскриках «Мам!» за тихим ужином. Чонин уже давно не помнил, каково это ужинать с матерью наедине, пока отец был с головой погружен в работу. Казалось, прошлое невидимыми нитями просочилось сквозь дверные щели, заражая воздух вокруг старыми воспоминаниями и эмоциями, вселяя в Чонина тоскливую ностальгию по прошедшему детству, которое было таким беззаботным и несерьёзным в сравнении с нынешней жизнью взрослого человека. Эта легкость и безмятежность напомнили Чонину об улыбке Сехуна, который будто был взрослым отражением чего-то забытого из детства. Может, всё это и неспроста, думалось Чонину, пока он задумчиво доедал мамину стряпню, по которой сильно соскучился. — Ладно, так и быть, — вдруг вздохнул Чонин, умом не понимая, зачем сейчас это делает, — я расскажу. Помнишь, я в детстве был таким безмятежным и веселым мальчуганом, которого ничего не волновало? Ты ещё постоянно попрекала меня этим, — женщина заинтересованно кивнула. — В его улыбке хранится та же беззаботность и легкость. Вкупе со всем остальным, он сам по себе странный, но эта улыбка каждый раз вселяет в меня смутное чувство, в котором я не могу разобраться. Но оно очень напоминает мне о прошлом, в которое я бы хотел вернуться. — Ты так красиво о нем говоришь, — подметила женщина, подложив ладони под голову. — Действительно? — Чонин сильно удивился, не находя в своих словах ничего красивого. — Да, — мать мягко кивнула, вставая из-за стола и забирая тарелки обратно в раковину. Чонин вновь ушел глубоко внутрь своих раздумий, удивляясь вставшим в голове фактам, соображениям и прочим словам, касающихся самого Сехуна и его собственной ситуации с родителями. Чонина только сейчас проняло осознанием по-настоящему, что Сехун всё-таки омега — то, чего отчаянно желают его родители, к тому же просто хороший человек, с которым приятно проводить время. Только вот сама мысль, что Сехун может оказаться той самой идеальной партией вселяла растерянность. В конце концов, Чонин посчитал этот день пересыщенным общением, впечатлениями и выводами, что решил оставить это осознание на завтра. Проводив мать и потушив везде свет, он вновь спрятался под одеяло, откидываясь коконом на кровать, но сон отчаянно не хотел застилать дымкой глаза. Назойливые мысли так и норовили занять Чонина на всю ночь, как он не пытался от них отбиться, отвлекаясь на различные несвязные темы. И только промучившись два часа он наконец провалился в продолжительный сон. Спустя два дня Чонин внезапно нашёл себя за экраном ноутбука, читающим статьи о том, что лучше подарить и как правильно ухаживать за омегами, в чем их отличия от женщин-бет, тонкости их мировоззрения и характеров, опять же в сравнении с бетами, и прочим второсортным материалом для еженедельных журналов. В мыслях крутился назойливый вопрос, зачем он вообще это делает, но текст, строчка за строчкой, вливался в поток его мыслей. Цветы, шоколад, игрушки, прочие мелочи и поделочные безделушки в его глазах смотрелись как-то дешево и глупо, и Чонин всерьез задумывался, что из подарков может действительно понравиться Сехуну. И ничего умнее книги он не придумал. — Айщ, чем я занимаюсь? — вслух спросил он у себя, откидываясь на спинку кресла. Салфетка с номером телефона лежала подле ноутбука и Чонин минут пятнадцать решался позвонить. Постоянно останавливали вопросы, стоит ли? А вдруг Сехун занят своими делами или вообще на работе? Но потом, мысленно ударив себя, Чонин все же набрал номер телефона, мучительно выжидая долгие телефонные гудки. — Слушаю, — наконец ответил Сехун запыхавшимся голосом, будто откуда-то бежал. — Привет, это Чонин. — О, привет, взрослый дяденька, — хихикнул Сехун, и Чонин услышал, как тот со скрипом опустился, судя по всему, на кожаный диван. — Прекрати ко мне так обращаться, — проворчал Чонин, закатив глаза и сильнее прижав телефон к уху. — Я подумаю над этим, — иронично ответил Сехун. — Ну чего, вызываешь помощь по поиску цели в жизни? — Нет, ты точно странный. — Не ответишь через три секунды «да» или «нет» — повешу трубку и больше не возьму, — пропел Сехун тем же насмешливо-издевательским тоном. — Да-да-да, мне нужна помощь, — сдался Чонин, пытаясь усмирить свое раздражение, которое не к месту начало просыпаться реакцией на смех. — Тогда, ты свободен будешь часа так через два? — Ага, как ветер, — саркастично фыркнул Чонин. — Значит, мистер ветер, давайте встретимся через два часа у кофейни. Договорились? — Договорились, — только и успел вставить Чонин перед тем, как Сехун сбросил звонок. Пару секунд мужчина удивленно пялился на экран мобильника, наглядно представляя в своих мыслях картину с перекати-полем и мычанием коровы на заднем фоне. После он пришёл к выводу, что Сехун слишком ребенок даже для него, и вся эта кутерьма с отношениями, омегами и прочей ерундой о семье резко сошла на нет. Однако за час до назначенной встречи, Чонин уже обнаружил себя идущим по направлению к книжному магазину. И снова в голове крутился назойливый вопрос, зачем он это делает, учитывая, что это совершенно не в его характере, но ноги все равно продолжали идти в указанную сторону. Чонин ограничился утешением, что это просто благодарность за помощь, тем более, что он давно хотел посоветовать эту книгу Сехуну — будет отличным подарком-благодарностью. Это шло вразрез его утренним соображениям, что должно было в теории утешить, но внутри уперто копался червячок сомнения, что Чонин начинал врать самому себе. Книга нашлась почти сразу на полке с современной прозой. Чонин пролистал пару страниц, проводя подушечками пальцев по напечатанным строчкам и возрождая в своей памяти воспоминания и эмоции от прочтения. Книга будто была живой, вновь охватывая мужчину необъятным чувством прекрасного, воскрешая в груди желание перечитать. Но Чонин лишь вообразил, как эти строки будет читать Сехун, что будет при этом испытывать, где будет находиться во время прочтения и прочие мелкие детали — это казалось увлекательным. С улыбкой, Чонин захлопнул книгу и проследовал на кассу, ощущая внутри переизбыток радостных эмоций — он понимал, что лучшего подарка, чем книга, не найти. За оставшееся время он спокойно добрался пешком до кофейни, откуда уже вышел Сехун, вновь укутанный в охристый шарф и открыто улыбающийся навстречу идущему мужчине. Но когда Чонин без слов протянул книгу, лицо Сехуна исказилось смесью удивления и подозрения. — Это что? — спросил он. — Книга. — Я вижу, что книга. — Подарок. — Подарок? — Сехун сощурил глаза и расплылся в ироничной улыбке, принимая книгу в свои руки и с интересом разглядывая привлекательную обложку. — Я давно хотел посоветовать тебе её прочитать, поэтому решил подарить. В знак благодарности, разумеется, — добавил Чонин, опомнившись, слишком очевидно заострив внимание на последних словах. — В знак благодарности, — повторил Сехун, продолжая лисьи щурить глаза. — Спасибо. Это было неожиданно. Чонин лишь отвел хмурый взгляд в сторону, чувствуя смущение от собственной дурости. Однако сделанного не воротишь, книга уже была в руках у Сехуна, и тот всерьез уткнулся в описание и оглавление книги, разглядывая её вдоль и поперек — это не могло не радовать, разливаясь теплом гордости за себя внутри. — Ну, веди меня, мой юный гид, — заявил Чонин, пряча замерзшие пальцы в карманы короткой кожаной куртки. — Мы пойдем на ярмарку-фестиваль, которую ежегодно проводят в начале весны, — ответил Сехун, наконец оторвавшись от изучения переплёта книги. — На ярмарку? — удивился Чонин. — Чего там делать? Я думал, у тебя там сверхплан какой. — А никакого плана и нету. Невозможно найти то, что дорого душе по планам и составленным наперёд делам. Я ведь и сам не знаю, что тебя может заинтересовать, поэтому тут всё методом случайного тыка. К тому же, я в этом городе всего ничего, и на ярмарке никогда не был. Мне интересно. — Хорошо-хорошо, я понял. На ярмарку, так на ярмарку. Сехун заявил, что пешком идти не хочет, потому что холодно и долго, и в итоге они проследовали на остановку автобусов. Всю дорогу Сехун что-то рассказывал тихим и приглушенным голосом, заставляя все внимание Чонина переключаться на него, в результате чего последний задумывался, что Сехун рассказчик от бога. В автобусе оказалось достаточно народу, что резко начало раздражать мужчину, и, заметив это, Сехун постарался оттеснить их подальше в салон, избегая толчков в бока и прочих нежелательных соприкосновений с незнакомыми людьми. И чтобы совсем отвлечь от толпы, настойчиво попросил рассказать о себе. Вскоре автобус подъехал к самому парку, в котором и проходила весенняя ярмарка. Выйдя из душного и тесного транспорта, Чонин вновь почувствовал себя человеком, облегчённо вздыхая, чем развеселил Сехуна, который, не теряя ни секунды, заторопился ко входу в парк, ухватив мужчину за рукав куртки. Пару раз споткнувшись, Чонин безвольно следовал за парнем, рассматривая по сторонам сконструированные домики и деревянные палатки, в которых продавались всякие сувениры и проводились различные конкурсы, и чувствовал себя не в своей тарелке. Вокруг стоял легкий шум голосов, прерывающийся взрывами звонкого смеха — жизнь в этом месте начинала активно бурлить, как кипящая вода, и после продолжительных заточений в собственной квартире это было слишком ново и непривычно. Чего нельзя было сказать о Сехуне. — Пошли туда, — потянул за рукав Сехун, даже не оборачиваясь в сторону мужчины. Неохотно плетясь позади, Чонин с интересом рассматривал Сехуна: то, как он одет, как выглядит в принципе. И находил его симпатичным. Но душу вновь охватило апатичное настроение, смешанное с какой-то грустью. Чонин задумался о том, что Сехун оказался смелее него, разорвав то, что тяготило уже в таком возрасте, не оттягивая всё до двадцати пяти, как Чонин — и теперь у него вся жизнь была впереди, разворачивалась туманом под ногами, где нельзя было предугадать, что произойдёт в следующую секунду. И это было таким правильным, что Чонину становилось горько от того, что он упустил свой шанс. А теперь, использовать Сехуна в своих целях — было слишком эгоистично с его стороны. Чонин не хотел становиться завистником и охотником, что держал на цепи свою свободолюбивую добычу. — Эй, ты чего загрустил? — вдруг оборвал поток его мыслей незаметно нарисовавшийся слишком близко Сехун. На лице уже не было того безмятежного выражения и тепло-ироничной улыбки. В глазах читалось беспокойство и сопереживание, что только добавляло горечи и отвращения к самому себе, но Чонин лишь помотал головой, мол всё в полном порядке. Благо, Сехун не стал вдаваться в подробности, просто молча потянув его в менее запруженные людьми улочки. — Эй! — окликнули их двоих, привлекая внимание. — Я чую, нет, я знаю, что вы оба парочка, вы идеально подходите друг другу! Не хотите пройти конкурс для парочек и попытаться выиграть главный приз? — Давай попробуем? — глаза Сехуна увлечённо зажглись опасным огоньком. — Но мы ведь не… — Да какая разница, я хочу поучаствовать! Давай, пошли. Чонин с тяжким вздохом дал свое согласие, после чего на них обоих надели одинаковые плетеные фенечки голубого цвета и дали целый перечень заданий, которые они должны были пройти на время. Победа зависела от их слаженности и крепости отношений. Чонин уже заведомо чуял, что это из этого выйдет полный бред, но Сехун казался таким увлеченным этой игрой, что он лишь улыбался и шёл следом по пунктам, где проводилась очередная игра из списка задач. И хотя они не выиграли главный приз, не уложившись в нужное время, на память им остались две полароидные фотографии, парные фенечки на запястьях и куча воспоминаний. Чонин задумчиво рассматривал две разные фотографии, на одной из которых он сильно хмурился подле рядом стоящего Сехуна с широкой улыбкой на пол-лица, а на другой — явно смущался с таким же хмурым лицом. Только на ней уже Сехун смеялся в открытую. Сехун сидел всё это время рядышком, трелью посмеиваясь и с аппетитом поедая сладости, продаваемые в лавочках, и комментировал конкурс. Кажется, он всем остался доволен, и это заставило Чонина впервые искренне улыбнуться. — Какую фотографию возьмешь? — спросил Сехун, не задумываясь кладя подбородок Чонину на плечо и рассматривая две фотокарточки в руках мужчины. — Мне без разницы, — ответил он, вновь чувствуя поток невнятных ощущений от неспециальной близости. — Тогда я возьму эту, — ответил Сехун, выдергивая из рук второй снимок, где Чонин начинал смущаться под заливистый смех Сехуна. — Как себя чувствуешь? — Нормально, — довольно улыбался Чонин, и Сехун протянул ему пару конфеток, выигранных по пути в нескольких ларьках. Их путешествие по улочкам ярмарки закончилось пунктом бесплатного круговорота книг. Парень, возрастом примерно с Сехуна, с улыбкой заметил в руках у того книгу и ошибочно посчитал, что он принес её для пункта обмена. — Нет, эта книга — подарок, — с тёплой улыбкой ответил Сехун, обеими руками прижимая плотный переплёт к груди. Паренёк перевел взгляд с Сехуна на рядом стоявшего задумчивого Чонина и быстро сопоставил все свои догадки. — Ой, извините, — ответил он. — Вы замечательная пара, поэтому, так и быть, если вам понравится какая-то книга, можете взять её просто так. Чонин, услышав обрывок фразы, удивленно покосился на паренька, но ничего не сказал, безмятежным взглядом провожая фигуру Сехуна, который, рассыпавшись в благодарностях, пошёл рассматривать книги, перекочевавшие на прилавок из чьих-то домашних библиотек. Кажется, тому было совсем всё равно, что их ошибочно принимают за пару, и Чонин сам начал ощущать это безразличие к человеческим ошибкам. Больше он ощущал себя сейчас всё-таки взрослым с ребенком на выгуле по всяким интересным местам, но когда Сехун начинал улыбаться исключительно ему, этот факт начинал затираться под общим впечатлением всего того пока необъяснимого, что притягивало Чонина в Сехуне. Так или иначе, Чонин просто пришёл к выводу, что с Сехуном легко. На выходе из парка Сехун вдруг отдал Чонину свой плеер, сам немного неловко вставив капельки наушников ему в уши, и включил на воспроизведение плейлист, состоящий из всего двух песен. — Последние два дня я почти только их и слушал и думал, как тебе можно помочь. Песни очень напоминают твоё настроение. Зато я понял, что тут я все-таки для тебя бесполезен, — в его улыбке впервые прорезалась какая-то горечь, и это ударило Чонина под дых, посильнее даже многих жизненных разочарований. — Ты неправ, — тихим голосом ответил он, вслушиваясь в звучание песен, подхватив Сехуна под руку, чтобы увести вдоль решетки к давно знакомому заведению, где всегда пекли вкусные пирожки. Теперь, кажется, всё начинало вставать на свои места, но Чонин еще слабо понимал это всё, находящееся в неразобранном хаосе внутри своей головы. Ему просто было хорошо именно в этот момент, а это именно то, чего он и хотел. То, что он думал, чего хотел — наслаждаться моментом, не отвлекаясь ни на что.