Noli mi tangere

Мама всегда говорила мне, что друг познается в беде, герой — в битве, жена — в бедности, а муж — во время беременности. У моего мужа испытание судьбой, а именно беременной женой, получается отменное. Не то, чтобы я намеренно действовала ему на нервы, но меня злит очень многое. Например, когда он не напоминает мне о том, что я забываю. Ну, или когда он напоминает, я тоже раздражаюсь и говорю, что не идиотка и в состоянии запомнить элементарные вещи. А еще меня бесит его чрезмерное внимание, а также когда он несколько часов не проявляет ко мне никакого интереса. Одним словом, картина маслом, позвольте описать: я — беременная, Пит с Хеймитчем — уставшие, на грани нервного срыва. На самом деле мне очень стыдно, и я пытаюсь быть спокойнее, но у меня слабо получается. Муж, надо отдать ему должное, стоек. Не повышает на меня голоса в ответ, когда я кричу (и правильно делает, иначе я бы вообще его на месте убила), не обижается, прощает каждый раз, когда я извиняюсь. Он выносит мои слезы, гладит по спине и говорит, что любит меня любой, что мое поведение сейчас диктуют гормоны, и надо бы мне поменьше переживать. Но все равно чувствуется, что чаша его терпения почти переполнена, и он скоро взорвется. Точнее, уже взорвался. Где-то с полчаса назад. Пит накричал в ответ, когда я снова начала обвинять его во всех грехах из-за какого-то пустяка. Кажется, он быстро понял, что перестарался, когда я, в слезах, выбежала из дома в сад. Сейчас мои слезы уже высохли, и я почти готова встать и найти его, чтобы извиниться, как вдруг муж сам опускается рядом со мной на лавочку возле крошечного фонтана. — Прости меня, пожалуйста, — говорит он, сжимая мою руку. — Я не должен был кричать на тебя. Тебе сейчас тяжело, и ты нуждаешься в моей поддержке. Я лишь качаю головой. — Это я должна извиняться. Я пытаюсь держать себя в руках, но иногда просто не получается. — Все будет хорошо, Китнисс, — отвечает Пит и притягивает меня к себе. — Я тебе уже говорил, что я буду рядом с тобой всегда. Ничего не бойся, мы со всем справимся. Я крепче хватаюсь за него. В такие моменты я сильнее всего осознаю, что мне очень сильно повезло. Пит — любящий, заботливый муж, и я все чаще задумываюсь о том, что он будет прекрасным отцом. Жаль только, что при таких обстоятельствах. — Я подумал, мы можем устроить пикник для нас двоих и пообедать в саду, — улыбаясь, говорит он, понимая, что я больше не злюсь. — Последние погожие деньки, почему бы этим не воспользоваться? — Троих, — зачем-то поправляю я, — и я согласна. Пит прав. Сейчас начало октября, и дома наверняка уже холодает, хотя в Капитолии этого не чувствуется. Подумать только, я торчу здесь с июня, и с тех пор ни разу не возвращалась домой. Муж протягивает мне руку, чтобы мы прошли ближе к деревьям. В его руках корзинка, которая все это время стояла рядом с лавочкой. Как бы я ни не любила Капитолий, мне нравится проводить время в саду нашего дома. Он напоминает мне о лесе около Двенадцатого, и о тех днях, когда я чувствовала себя свободной. С горечью думаю о том, что не знаю, когда теперь смогу побывать в этом лесу, потому что напряжение с забора никто не снимал, и за нами теперь будут пристально следить. Мне не хочется подставлять Гейла, хотя ему вряд ли удается выбраться за пределы Дистрикта. — О чем ты задумалась? — спрашивает Пит, доставая продукты из корзинки. Качаю головой. — Джон говорит, что скоро сделает мне УЗИ, и мы сможем узнать пол ребенка, — зачем-то вру я, не желая делиться с ним своими мыслями о доме и Гейле. — Хоть бы девочка, — мечтательно протягивает Пит, снова улыбаясь. — Я всегда хотел дочь. Отчего-то мне становится смешно, и я решаю над ним подшутить. — А если мальчик? — грозно спрашиваю я. — Я люблю нашего ребенка уже сейчас, и моя любовь к нему никак не изменится. Пол не важен, — поспешно заверяет меня Пит. Я невольно смеюсь, глядя на его лицо, а он кажется обиженным. — Прости, я хотела пошутить, — пытаюсь объяснить я, не прекращая хихикать. — Ты могла бы сделать лицо несчастней для убедительности, — отвечает он и, заключив меня в объятия, нежно целует. — Джон говорит, скоро я стану более спокойной, — говорю я, когда мы, поев, растягиваемся на пледе. — Поскорей бы, — смеется он в ответ. — Хеймитч скоро на себя руки наложит. Он обещал меня убить, если когда-нибудь мы решимся на еще одного ребенка. Он снова улыбается, а моя улыбка выглядит слишком натянутой. Я не хочу думать о будущем, о еще одном ребенке, когда существование первого все еще приводит меня в ужас. Мне семнадцать, и мне страшно загадывать так далеко, потому что последний год показал мне, что моя жизнь от меня не зависит. Ты был прав, Пит, — думаю я, зажмурившись. — Я так устала быть пешкой в чужих руках. — Китнисс? — спрашивает Пит, трогая меня за плечо. — Все хорошо? — Я не… Неважно, — откидываюсь на спину и смотрю вверх. — Интересно, а небо, оно везде одно? — А какое же оно еще может быть? — спрашивает Пит, пожимая плечами. — Одно, конечно. — То есть мы с Прим сейчас можем смотреть на одно небо, только под разными углами, — заключаю я. — Это так странно, что сколько бы тебе ни было лет, когда лежишь на спине и смотришь вверх, вид совершенно не меняется. — Наверное в этом есть своя особенность, — помедлив, добавляет Пит. — Если хочешь вернуться в прошлое, просто нужно поднять глаза. Ты прав, — думаю я, закрывая глаза. Как бы ни менялась наша жизнь, небо над нашими головами остается неизменным, потому что окружающий мир зачастую остается неизменным, меняются сами люди. Могла ли я в шесть лет подумать, что в одиннадцать мне придется стать главной в семье, что в шестнадцать я выиграю Голодные игры, а через год у меня будет муж и ребенок? Что я буду бояться каждого нового дня и ждать, когда за мной придут, чтобы дать указания, кому сегодня я должна врать и как должна вертеться, чтобы защитить дорогих мне людей? В шесть лет я смеялась, когда отец щекотал меня, и мне казалось, что у меня самое прекрасное детство, потому что мы почти не голодали, потому что я была под защитой и еще не понимала по-настоящему, что такое Жатва. Со вздохом открываю глаза и приподнимаюсь на локтях. Пит протягивает мне какое-то маленькое пирожное, и я чуть улыбаюсь ему в ответ. Мы неторопливо пробуем сладости и фрукты, которые принес Пит и говорим вполголоса о том, что нам нужно сделать в ближайшие дни, потому что мы приглашены на прием в честь тринадцатилетия внучки президента, Меринды. Эффи не устает повторять нам, что это большая честь, потому что все праздники семьи Сноу празднуются исключительно в узком кругу и туда допускаются лица, не вызывающие сомнения в своей верности Капитолию, правительству и президенту в особенности. С одной стороны, рассуждаю я, это хорошо, что мы приглашены. Сноу не считает меня опасной, раз допустил до своей внучки, и сейчас моей большой теперь семье ничего не угрожает. С другой, у Меринды все же должны быть друзья и кумиры, и господин президент просто не хочет расстраивать девочку. Видно же было при нашей первой встрече, что она от меня без ума. Она просто маленькая глупая девочка, которая никогда не знала бед и ни в чем не нуждалась. Ее просто берегут, потому что, возможно, в Сноу есть хотя бы капля сострадания к своим родственникам. Эффи рассказала мне, что в высших слоях сплетничают о том, что его единственный сын выбрал военную службу и от него давно не было вестей, так что возможно он погиб. Самое важное, что я хотела бы знать — не случилось ли этого во время беспорядков в Дистриктах. Если это так, то понятно, почему Сноу так меня ненавидит. — Ну так что мы ей подарим? — повторяет свой вопрос Пит, и я перевожу на него взгляд. — Хм, — неуверенно повожу плечами. — На самом деле, у меня никогда не было денег, чтобы сделать хороший подарок Прим. — А коза? — чуть улыбаясь, спрашивает Пит. — Ну разве что Леди, — соглашаюсь я. — Может, нам лучше посоветоваться с Эффи? — А она нам скажет что-нибудь про игрушки или какие-нибудь украшения. Мне кажется, что если уж дарить что-то, то от себя. Пускай даже эта девочка — внучка президента Сноу. Она ни в чем не виновата. Дети никогда ни в чем не виноваты. Только почему-то мы с тобой, дорогой муж, побывали на Голодных играх и убивали таких же детей, как и мы сами. — Мы могли бы позвонить Прим? — неуверенно спрашиваю я. — Может быть, она могла бы что-нибудь придумать. Они почти ровесницы. — Хорошая идея, — улыбается Пит. — Все равно мне нужно позвонить домой. В последний раз мой брат сказал мне, что у матери очередные приступы злости из-за того, что они так и не починили крышу, и я решил, что лучше не трогать ее. Я киваю в знак согласия и снова опускаюсь на спину, закрывая глаза. Если хорошо постараться, то можно представить, что я дома, в Двенадцатом, в лесу, и вокруг меня нет ни войны, ни голода, ни страданий. Мама мельком упоминала в одном из наших недавних разговоров о том, что наказания за малейшие провинности все такие же жестокие, что несмотря на теплое лето половина Дистрикта по-прежнему голодает. Я не рискнула спрашивать у нее про Гейла и про то, как ему удается прокормить семью без охоты, по телефону, потому что Хеймитч тонко намекнул нам на то, чтобы мы не болтали лишнего, если хотим, чтобы дома все было в порядке. Мне остается только надеяться, что мама передает какие-то продукты через Хейзел, которая присматривает за домом Хеймитча в его отсутствие, потому что Гейл обладает гордостью бедняка — у него ничего нет, но он никогда не примет чью-либо помощь. Одно дело, конечно, когда мы охотились вместе, и я могла отдать ему большую часть добычи, потому что его семья больше, но совсем другое — когда я предлагаю ему что-то, сама при этом не нуждаясь в еде. — Я бы так хотела вернуться домой, — шепчу я, не открывая глаза. — Просто слышать от мамы о том, что они все в порядке и все не так плохо, и видеть все это своими глазами — разные вещи. — Мы попадаем домой, — отвечает мне Хеймитч, и я резко открываю глаза, садясь на покрывале. — Ты чего так шугаешься? Это всего лишь ваш старый, добрый ментор. — Мы не слышали, как ты подошел. — А мы вас потеряли, — разводит руки в стороны Эбернетти и бесцеремонно плюхается рядом со мной. — Эффи решила, что вы сбежали и начала как обычно разводить панику, а потом отправила меня на ваши поиски. — Мы просто хотели отдохнуть и побыть вдвоем, — Пит равнодушно пожимает плечами. — С нами все в порядке. — Да уж вижу, — Хеймитч копается в корзинке и находит оставшееся яблоко. — Вы девчонке подарок придумали? А то завтра уж ехать. Не думаю, что президенту понравится, если вы оставите его внучку без безделушки. — Нет еще. Мы решили позвонить Прим, может быть, она что-то посоветует. — Да ладно вам, — отмахивается ментор. — Тоже мне, придумали. Подарите ей чего-нибудь, она и рада будет. Она ж с ума по вам обоим сходит. — Хеймитч! — Ой, делайте, как хотите, — доедая яблоко, он поднимается и идет по направлению к дому. — Пойду Эффи скажу, что с вами все нормально. Не засиживайтесь, холодает. Простудитесь, а мне лечить вас потом! — Просто представь себе Хеймитча в передничке, который с умилительным выражением лица варит нам куриный бульон, — говорю я Питу, и тот смеется. — Какие вы взрослые, дорогие мои дети, — закатывает глаза Эбернетти и уходит прочь. Мы продолжаем валяться на покрывале и смеяться. — Ладно, он прав, — замечает Пит, когда смеяться уже больше нет сил. — Действительно холодает. Нам еще нужно позвонить Прим. Сестра в полном восторге от того, что мы доверили ей такую важную миссию, как выбор подарка для внучки Сноу. Она предлагает несколько десятков вариантов, и в итоге мы сходимся на шкатулке для украшений. Эффи отправляется пролистывать каталоги и звонить знакомым ювелирам, и в итоге остаток дня я провожу в выборе из предложенных мне вариантов. Следующим вечером мы снова едем в президентский дворец, одетые в очередные шедевры Цинны и Порции. Я сжимаю в руках подарочную коробку весь наш путь, и хочу избавиться от нее как можно скорей, когда нас провожают в красиво украшенный зал, где сегодня не так много гостей, как обычно. Видимо, праздник действительно проходит в узком кругу, потому что обычно здесь не протолкнуться. Я направляюсь к группе девочек, расположившихся на диванах среди подарков, по пути теряя где-то Пита и остальных своих спутников. Я хорошо запомнила Меринду во время нашей последней и единственной встречи, но даже если бы это было не так, я бы все равно ее узнала — она среди группы десяти девочек самая красивая, и на ней явно самое дорогое платье. Я еще на достаточном расстоянии от группы детей, как рядом с ними возникает Сноу. Он галантно подает внучке руку, помогая ей подняться, а потом наклоняется, тихо говоря ей что-то и кивая в мою сторону. Девочка сияет и улыбается, пока я подхожу поближе, уже не уверенная в своих действиях, потому что рядом никого из моих знакомых нет. Но отступать уже поздно, потому что они меня заметили. Поэтому я натягиваю свою самую обворожительную улыбку и подхожу к ним вплотную. — С днем рождения, — говорю я, протягивая Меринде подарочную коробку, уже не имея ни малейшего желания делать ей такой подарок. То, на чем в итоге я останавливаюсь, на самом деле довольно опасный выбор. Шкатулка из красного дерева совсем небольшая, украшенная резьбой в виде виноградных ветвей, а на крышке драгоценными камнями выложен символ сойки-пересмешницы. Символ повстанцев, который я дарю внучке Сноу. Девочка прижимает шкатулку к груди, как будто это самое ценное, что она когда-либо получала в этой жизни. — Она такая красивая! — шепчет она и поднимает на меня глаза. — Спасибо! Я могу тебя обнять? И, дождавшись моего кивка, она крепко обхватывает меня за талию. Я мягко поглаживаю ее по спине, смотря президенту Сноу, стоящему за спиной Меринды, прямо в глаза. Он смиряет меня долгим, внимательным взглядом, чуть наклонив голову вперед. Я сжимаю плечи девочки чуть сильнее, и она отстраняется. — Ты напоминаешь мне о моей сестре, — говорю я ей. — Это она посоветовала мне, какой подарок тебе лучше подобрать. — Правда? — улыбается она. — Ее ведь зовут Прим, да? — Примроуз, да, — отвечаю я. — Она надеялась, что тебе понравится. — Очень понравилось! — жарко заверяет она нас. — Я расскажу ей, когда позвоню в следующий раз, — отвечаю я, чуть улыбаясь. — Позвонишь? Наверное, ты очень скучаешь по своей семье, — погрустнев, замечает девочка. — Конечно, скучаю, — киваю я. — Это же мои близкие.  — А когда ты вернешься домой? Вопрос ставит меня в тупик, и я неловко замолкаю, но рядом нет даже Пита, чтобы кто-то мог помочь исправить ситуацию. Не могу же я сказать Меринде, что это ее горячо обожаемый дедушка держит меня здесь и не позволяет мне вернуться домой. — Я думаю, что в скором времени наша Китнисс обязательно увидится со своей семьей и побывает в Двенадцатом, дорогая, — вступает в разговор Сноу, одарив меня долгим взглядом. — Разумеется, мы все желаем ей здоровья и благополучия, поэтому сначала ей нужно будет проконсультироваться с ее врачом. — Спасибо за беспокойство, господин президент, но я прекрасно себя чувствую, — натянуто улыбаясь, говорю я. — По правде, мы с Питом и Хеймитчем хотели бы вернуться домой хотя бы на пару дней, потому что наши семьи давно нас не видели и очень за нас переживают. Я сильно рискую из-за своей просьбы, но присутствие Меринды придает мне сил. Сноу придется сильно постараться, чтобы придумать причину для отказа, пока его внучка смотрит на него умоляющим взглядом, как будто это она несколько месяцев не видела своих близких. — Что ж, — наконец, отвечает он. — Я думаю, что мы можем позволить вам путешествие домой, раз Ваш врач считает, что Вы в полном порядке. Есть в его тоне что-то такое, что заставляет меня понять — за такую щедрость мне придется расплатиться дорогой ценой. Но я все равно не могу удержаться от улыбки. — Спасибо, — благодарю я, пока Меринда, счастливая от того, что она помогла мне уговорить Сноу, убегает к своим подружкам. — Не рассчитывайте, что вы так легко отделаетесь, дорогая, — шипит Сноу, приблизившись ко мне, чтобы никто больше не услышал. — Запомните, я буду следить за каждым Вашим шагом. — Я справлюсь, — так же тихо отвечаю я. — Все будет хорошо. — Постарайтесь не заставлять меня жалеть о моем поступке, миссис Мелларк, — отвечает он мне и уходит прочь. Я не могу удержаться от улыбки. Мне не терпится найти Пита, поэтому я методично ищу его в толпе. Он разговаривает с какой-то девушкой, но я могу судить, что ему этот разговор совершенно не нравится. Она стоит слишком близко и ведет себя слишком настойчиво, а я знаю, что Пит не любит чрезмерное внимание к своей персоне. — Привет, — начинаю я, подходя ближе, и беря его за руку. — Извините, что помешала вашему разговору. Девушка натянуто мне улыбается и пожимает плечами. — Мы можем поговорить? — спрашиваю я у Пита. — Да, конечно, — кивает он. — Увидимся позже. Девушка растеряно кивает, пока я увожу Пита прочь. — Ты спасла меня, — бормочет он, пока мы отходим ближе к веранде с выходом в сад, потому что там практически нет людей. — Что-то случилось? Я качаю головой и быстро пересказываю ему все, не особо вдаваясь в подробности — это можно сделать, когда мы вернемся домой и расскажем все Хеймитчу. — Китнисс… — удивленно начинает Пит, но я не даю ему договорить и порывисто обнимаю. — Мы едем домой, Пит. Мы едем домой. *** Таким образом, через три дня мы оказываемся на вокзале с тремя чемоданами и десятком миротворцев. Мы уезжаем поздно вечером, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание, но я все равно вижу парочку репортеров и думаю о том, что нужно будет позвонить и узнать у Цинны, какой бред опять будет напечатан в новой статье. Никто из нас так толком и не понял, какую «цену» имел ввиду Сноу, когда говорил о том, что мне придется за это заплатить. Но и я, и Пит, и Хеймитч, все мы слишком соскучились по дому и по людям, которых мы оставили. Хотя Хеймитчу, конечно, по большей части все равно — он буквально клялся Эффи, что не спустит с нас глаз, потому что она начала причитать по поводу того, что мы останемся без присмотра и что вообще, «все это может плохо закончиться!» — Береги себя, Китнисс, — наставляет она меня, обнимая на прощание. — Пожалуйста. Ты же знаешь, как все это важно для всех нас. — Разумеется, Эффи. Она говорит Питу, чтобы тот был осторожен и позаботился о нас с Хеймитчем, а Эбернетти еще раз просит не спускать с нас глаз. — Через пару недель я верну их на твое попечение целыми и невредимыми, — закатывая глаза, парирует он. — Давайте, ребята, забирайтесь в поезд. Нам всем одинаково сильно хочется вернуться домой. *** Они встречают нас на вокзале. Меня переполняет тепло и нежность, когда я вижу маму и Прим рядом с отцом Пита. Сестра подпрыгивает и машет, хотя я не уверена, что она может увидеть нас сквозь затемненные стекла вагона. Пит первым выпрыгивает на платформу, когда поезд останавливается, и протягивает мне руку, чтобы помочь спуститься. Прим тут же заключает меня в самые крепкие объятия на свете, и я, зажмурившись, думаю о том, как мне не хватало моей семьи в Капитолии. Мама обнимает нас обеих, и какое-то время мы просто стоим так, пока Пит, обнявшись с отцом, вместе с Хеймитчем разбирается с нашими чемоданами. — Как хорошо, что ты вернулась, Китнисс, — говорит мама. — Нам о многом нужно поговорить. Главное говорить об этом так, чтобы никто ничего не узнал. — У нас есть время впереди. Мы приехали на пару недель или может чуть больше, — отвечаю я. — Расскажете мне обо всем, что случилось дома, пока нас не было. — У тебя красивое пальто, — замечает Прим. — И вообще ты очень хорошо выглядишь. — Спасибо. Я вам тоже привезла подарки. — Китнисс, пойдем, — тянет меня за руку Пит. — Лучше поговорите, когда мы доберемся до Деревни Победителей. Мы все устали после дороги, а Хеймитчу не терпится поскорее избавиться от нашего общества. — Вообще-то он клялся не спускать с нас глаз, — замечаю я. — Сегодня у меня заслуженный выходной, солнышко. Вы и так сидите у меня на шее двадцать четыре часа в сутки. Тащить чемоданы нам не хочется, поэтому с вокзала в Деревню Победителей на любезно предоставленной нам машине мэра вместе с чемоданами отправляется Хеймитч, а мы решаем прогуляться и проводить отца Пита в город, потому что ему нужно возвращаться к работе в пекарне. Муж обещает помочь им завтра, потому что еще один брат Пита заболел и им тяжело справляться со всем в три пары рук. Я встречаю много знакомых из Шлака, пока мы неторопливо идем по направлению к пекарне. Практически никто не знал, о нашем приезде, и реакция у всех совершенно разная. Кто-то радуется и обнимает меня, часть знакомых вообще в шоке от того, что мы здесь, не обходится и без шепота за спиной. Я знала, что меня будут обсуждать, особенно вначале, потому что никто, кроме моей мамы, не знает здесь правды, и я не могу им что-либо рассказать. Люди видят меня — беременную, со здоровым румянцем на щеках и кольцом на пальце - и, разумеется, все это дает им новый повод для сплетен. Я чувствую, что самые большие проблемы будут именно с матерью Пита, потому что чувствую ее внимательный, изучающий взгляд, пока, простившись у пекарни с мистером Мелларком, не скрываемся из виду. Мне неуютно, и я вижу, как хмурится Пит, морально готовясь к завтрашнему разговору с матерью, поэтому сжимаю его руку. — Все будет хорошо, — едва слышно говорю я. — Мы справимся. Он ничего не отвечает, потому что рядом Прим и мама, и они обе рады нам по-настоящему. Мне хочется сказать Питу, что у него теперь есть настоящая семья, которая будет любить и поддерживать его до самого последнего часа, но не успеваю. На входе в Деревню победителей меня окликает знакомый голос: — Кискисс? Я оборачиваюсь и вижу Гейла. За те месяцы, что мы не виделись, он, кажется, повзрослел на несколько лет. Он расправляет плечи, чуть поводя руками, и я вижу, что его ладони серые от несмываемой сажи. Синяки под его глазами стали темнее, и я вспоминаю слова мамы о том, что рабочие смены стали слишком большими. На его плече охотничья сумка, и он скорее всего пришел с какой-то целью к маме, но не застал их дома. Гейл улыбается, разводя руки в стороны, будто приглашая, и я бросаюсь ему на шею. Где-то за моей спиной вздыхает Пит, но сейчас весь мой мир сосредотачивается на Гейле, его руках и запахе. Он пахнет лесом, углем, потом и чем-то таким, что свойственно только ему одному. Я чувствую его руки на спине, и выдыхаю ему в плечо, потому что сейчас он по крайней мере на меня не злится. В последнее время мы слишком часто ругались. — Ты вернулась, — шепчет он мне. И именно в этот момент я действительно осознаю, что все эти косые взгляды и шепот за спиной стоили моментов, когда меня обнимала моя семья. — Да, Гейл, — отвечаю я. — Я вернулась домой.