Щит во тьме

Джон поплотнее запахнул плащ. Украденная второпях кобыла плохо слушалась наездника и, ко всему прочему, то и дело спотыкалась в сугробах. Стараясь сбить со следа погоню, которая непременно последует, как только обнаружит его отсутствие, Джон заставил её свернуть в самый бурелом. Теперь он понимал, что начавшаяся метель могла бы скрыть их следы, а вот безжалостно обломанные на их пути ветви не заметить будет невозможно. Он должен был подумать об этом раньше, но в голове у него совершенно помутилось, ещё с тех пор, когда на стену прилетел ворон с письмом. Я — меч во тьме; я — дозорный на Стене, я — огонь, который разгоняет холод; я… (Дезертир). Дозорный, который сбежал со Стены, даже не успев принести свою клятву. Снежинки не таяли на лице, кололи кожу, заставляя мёрзнуть ещё больше. Джон не слышал позади себя ни топота копыт, ни перекрикиваний, только мёртвая тишина стояла вокруг — очевидно, его ещё не хватились. Натянув поводья, он немного замедлил рысь, а потом откинул назад капюшон, неудобно закрывавший обзор. В лицо ему немедленно пахнуло каким-то особым холодом, который бывает только в лесах — живым и безжалостным морозом, и это ледяное прикосновение окончательно прояснило ему рассудок. Итак, он, Джон Сноу, сбежал под покровом ночи из места, которому, как ему казалось, он принадлежит навечно. Сбежал на помощь своему брату, скорее всего, в этой помощи и не нуждавшемуся вовсе. Окружённый собственной армией, верными защитниками… какой прок Роббу от того, что Джон прискачет к нему в порыве безумной идеи? Если прискачет, конечно, потому что Сноу вдруг понял, что давно и безнадёжно сбился с пути, который едва только успел начаться. Наверное, если бы он повернул назад, то смог бы отыскать обратную дорогу, но возвращаться казалось ещё более унизительным, чем бежать, поэтому он только упрямо пришпорил лошадь. Смаргивая снежную пыль, он мало-помалу снова начал мыслить рационально. Робб с частью своей армии находился где-то в Западных землях — по крайней мере, так говорилось в том письме, но Джон знал, что информация, приносимая вместе с воронами, порой бывала слишком ненадёжной и устаревала ещё до тех пор, пока достигала своего получателя. Оставалось только надеяться, что Робб и вправду задержится там, а если так — то стоило, пожалуй, направляться в сторону Риверрана. В котомке за спиной у него было припрятано кое-какое барахло — его старую одежду должны были забрать завтра, после того, как он принёс бы клятву. Завтра. Было ли то, что письмо пришло всего на день раньше, знаком, убеждающим в правильности принятого решения? Джон никогда особенно не верил в знаки и предсказания. Не верил — пока не увидел Робба, захлёбывающегося в луже собственной крови, в пыли, в грязи — не может быть такого, чтобы это случилось с принцем Винтерфелла! — но это был точно он, раненый и беззащитный, чем-то походивший на Брана, только что сорвавшегося с крыши. Воспоминание о покалеченном младшем брате больно отозвалось в груди, стянув ещё сильнее и без того уже тугой узел. Но видеть Робба таким было ещё больнее, даже если это было неправдой. Пока ещё неправдой — или уже правдой? Что, если письмо действительно слишком запоздало? Джон видел этот сон ещё до того, как его подозвал к себе мейстер, так что это не мог быть просто кошмар, навеянный упоминанием о развязанной войне. Робб посмеётся, когда узнает, что всё произошло из-за одного-единственного сна. А вот Бран поверил бы… Но ни Брану, ни Роббу, ни кому-то ещё не стоило, пожалуй, знать о том, что дело было не только во сне. Его раздирало любопытство – нет, не любопытство даже, какая-то навязчивая идея: увидеть бы Робба во главе армии, верхом на коне и, может быть, даже с железной короной на голове. С самого раннего детства Джон знал, что Робб Старк будет королем, и это не вызвало ни зависти, ни смирения, только странную, ничем не оправданную гордость. Я мог бы гордиться и собой тоже, останься я на Стене. Джон чувствовал себя одержимым, одним из тех, кто совершает жуткие преступления не вдруг, а тщательно к ним готовясь. Его побег был совершенным безумием, и он всё ещё не мог поверить, что действительно сделал это, но какая-то его часть уже успокоилась и теперь перебирала самые разные планы в поисках наиболее правильного. Он не может позволить Роббу увидеть себя. Он не может позволить никому себя увидеть: не важно, успел ли он принести клятву или нет; для принца Севера будет настоящим позором, если его люди узнают про брата-отступника. Но при этом ему нужно быть как можно ближе… Удастся ли? Живая стена из деревьев вдруг кончилась, и Джон вырвался в открытое поле, совершенно пустынное, такое белое, что глаза слепило. Нетронутое, без малейшего намёка на чей-то след, оно манило, словно приглашая пересечь его и отправиться в путь. Пусть я так и не стал дозорным на Стене, я всё ещё могу быть мечом во тьме.

***

Робб задумчиво покрутил в пальцах застёжку — застёжку с плаща Джона. Он сам снял её, когда они обнялись в последний раз — вернее, сорвал, как будто рассердившись внезапно на его отъезд. Джон даже Арье подарил на прощание меч, а ему ничего не оставил на память, да ещё и посмеялся потом над его сентиментальностью. Он понимал, что думал о Джоне слишком много. Конечно, он был Старком, старшим наследником, и никто не мог указывать ему, о чём думать… и всё же – там, где он находился, это, пожалуй, было лишним. Да и вообще — лишним. В глубине души он всё-таки злился на Сноу и его решение навсегда облачиться в чёрное. Злился — и понимал в то же время. Они с Джоном всегда были теми ещё гордецами. Что бы ты предложил ему? Сделал бы своим оруженосцем? Или позвал бы на пост десницы после того, как завоевал Железный трон? Робб невесело усмехнулся. Он никогда не станет правителем Вестероса — да что там, даже Севера, — если будет вот так рассиживаться целыми днями в тщетных попытках собрать мысли воедино. Он сдавил застёжку, которая жалобно скрипнула в ответ, и, опомнившись, уже куда бережнее положил её в нагрудный карман. Он всегда думал, что время на войне забывается, но, как оказалось, оно, напротив, едва тянулось. Пока он готовился к снятию осады с Риверрана, часы шли за дни, дни — за недели, и уныние медленно, но верно распространялось среди его войска. Не так давно леди Кейтилин, упрямо сопровождавшая его, словно он был каким-нибудь ребёнком, нуждавшимся в материнской юбке, сказала, что настроение любого войска зависит от настроения его командира. И спросила, что гложет его, а он промолчал, с трудом удержавшись от грубости. Да и что он мог ответить: матушка, я расстроен, потому что не могу выбросить из головы Джона Сноу, моего единокровного брата. Иногда ему становилось стыдно за то, как много он не рассказывал ей. Но ведь есть вещи, о которых даже матерям не стоит знать? Сражение в Шепчущем лесу состоялось три дня спустя — чудовищно долгих дня. Войско Ланнистеров не ожидало нападения, это было ясно с самого начала, и Робба мало-помалу охватывало волнение: такое, когда невозможно не радоваться и каждый раз приходится одёргивать себя – мол, рано, ещё рано. Робб пришпорил коня. Уж если ему и нужно подбодрить своих солдат, то сейчас самое подходящее время это сделать. Краем глаза он заметил мать, стоявшую у шатра, — она пыталась выискать его в толпе, и он поспешил скрыться прежде, чем это ей бы удалось. Хватит с него опеки! Он вдруг снова некстати вспомнил о Джоне — вот уж кто не зависел от материнской ласки, вот кто с детства был предоставлен самому себе. Робб, должно быть, навсегда запомнил тот вечер, когда Сноу принял решение. Они тогда ужинали в полутёмном маленьком зале, и он рассказывал о том, как Стена защищает всех людей, о том, как он будет верой и правдой нести свой дозор, и глаза у него горели едва ли не ярче, чем когда он оставался наедине со Роббом. И чем дальше он говорил, тем яснее становилось, что он не отступится, и тем тоскливее становилось старшему принцу. Если бы только он мог видеть меня сейчас… Джон, не только у вас на Стене есть опасности и победы. Он прорвался уже в первые ряды, и даже услышал, как кто-то окликнул его в радостном изумлении, но продолжил двигаться вперёд, охваченный той самой эйфорией сражения, о которой он так много слышал и которую испытывал впервые. «Самая сладкая и самая короткая» — так называли её, и для Робба она вышла короче некуда, потому что конь под ним вдруг взбрыкнул и осел с диким ржанием набок. Старк тщетно пытался выпутаться из стремян, оглушённый, поражённый тем, как быстро и бесславно собирался окончить свою жизнь. А вокруг все кричали — подбадривающе и отчаянно, в азарте и в ужасе. Робб видел, как кто-то пеший выпрыгнул перед ним, принимая на себя удар копья; секундой позже чьё-то ещё копьё проткнуло нападавшего всадника. К тому времени он успел подняться и встал, с готовностью сжимая меч в руках, но его уже окружили плотным кольцом, не позволяя ни одному врагу приблизиться к названному королю Севера. На убитого никто не обратил внимания — их время приходило позже. Но Робб почему-то не мог отвести взгляд от этого странного человека, появившегося словно из ниоткуда и так решительно вставшего перед ним. И только когда кто-то из сражавшихся, споткнувшись, случайно откинул с его лица капюшон, эйфория наконец-то исчезла без остатка, уступив место агонии.