Воробей и Колибри

Через день Пашка, обвешанный пакетами, проскочил с кем-то из жильцов в знакомую уже парадную, на ходу сообщив консьержке о том, что он “к Никите в двести семнадцатую”, и благополучно позвонился в красивую шоколадную дверь. Пока ждал шагов за дверью, слышал, как собственное сердце бабахает где-то под горлом. Почему-то вдруг опять мелко затряслись руки, выдавая нахлынувшее волнение. Дверь открылась не сразу. Появившись на пороге, Ник показался Пашке слегка недоуменным и растерянным. Сердце сразу ухнуло куда-то в живот. - Блин, ты забыл, что ли, что мы договаривались на сегодня? – не смог сдержать разочарования Пашка. Можно, конечно, было бы созвониться и подтвердить сабантуй, но они не обменялись телефонами. - А? Нет, нет. Проходи. Я пораньше пришёл просто – сидел работал. - Ну, если тебе надо работать, может, тогда перенесем? - Паш, успокойся. Все нормально, - с этими словами Ник подхватил пакеты и распахнул забитый под завязку холодильник, - я даже готовился! После того, как Пашка выгрузил еще и свои сыры, вина и остальные излишества, стало очевидно, что одной встречей тут не обойдется. Снова, пока Ник метал на стол, Пашка орудовал штопором, снова в самом начале он чувствовал некоторую скованность, но после первого бокала, как и прошлый раз, начал оттаивать. В этот раз света в квартире было меньше, Никита, успев переодеться в домашнее, выглядел совсем плюшевым и сидел босой, подтянув одно колено к груди, обнимая его, и теребя широкую трикотажную штанину. - Расскажешь, что случилось? - Ник хотел было начать вкрадчиво, но Пашка еще совершенно не был пьян и чувствовал во всем подвох. Удивился про себя, зачем Ник хочет знать обстоятельства его переезда, почему уже не первый раз спрашивает об этом. К тому же возвращаться к теме его несложившейся семейной жизни с изменником Глебом сейчас было совершенно не по настроению…
 - Если честно, не хочется… Или это тот вопрос, на который я обязательно должен отвечать?
 - Нет, конечно, но ты, кстати, так и не задал свой… 
Пашке вдруг захотелось свернуть на что-то легкомысленное:
 - Хорошо. Я спрошу: почему ты не модель? Ты мог бы сделать карьеру. А то юрист… это как-то скучно, нет?
 Никита рассмеялся: - Бессмысленное тщеславие, Паша! Я никогда не стремился стать всеобщим достоянием. Вот ты, ты же просто парикмахер, разве это не скучно?
 - Ник, ну что ты сравниваешь! Я - личность ничем не примечательная, звездой бы стать не мог. Я хоть и не просто парикмахер, я вроде как топ-стилист и стажировался я в ландОнах и пОрижах, и известность кой-какую имею, но выше головы не прыгну никогда. Даже в своем салоне стайл директором не стану, скорее всего, - Пашка глотнул из своего бокала, пряча улыбку.
 - Ты какой-то пессимист, Павел. Выше какой головы нужно прыгнуть по-твоему? – Ник снисходительно ухмыльнулся так, как будто эти разговоры он проходил уже не раз, и дальнейшие его слова заставили Пашку нахмуриться: - Я работаю в команде, Паш, и весьма эффективно использую все то, что ты хочешь сосватать в модели – добиваюсь от нужных людей нужных решений. Влияю на исход дел, которые мы ведем. Если говорить просто, включаю обаяние и склоняю кого надо куда надо. Мне просто не могут отказать. Так что с самореализацией у меня все в порядке, мне не нужно быть моделью, чтобы меня хотели все подряд. Достаточно того, что меня хотят те, кто нужно.
 - То есть ты профессионально врешь и припутываешь людей. Как это мило! – Пашка хмыкнул, и Ник почувствовал еле заметное разочарование в его голосе.
 - Наоборот, Паш. Я никогда не вру. Кто врет – тот рискует спалиться. Правду тоже можно сказать по-разному. А внешность - это лишь рабочий инструмент, в частной жизни один вред от этой хохломы. За то время, как была раскатана вторая бутылка, Пашка уже раз пять покурил в открытое окно. На низком столике в другом конце комнаты ворчал лаптоп. Отвлекаясь от Никиты, иногда Пашка наблюдал за экраном, где почти без звука плавно вился и затягивал внимание когда-то любимый им Гринуэевский фильм*. Удивительное, парадоксальное сочетание красоты и уродства, совершенства и увечия, света и тени… Гротесковое отражение жизни, сплетенное из отвратительных картин гниения… А Ник ненавязчиво и без лишнего драматизма пересказал свою биографию в той её части, что касалась исключительно личного. И на поверку оказывалось, что человек, обладавший притягательной внешностью, притягивал слишком многих. Годам к двадцати с небольшим уже успел понять, что большая охота и погоня за очередным сексуальным трофеем не представляют для него никакого интереса, ибо исход всегда одинаков. Его пытаются добиться все, и никто не сопротивляется ему. Просто никто не может отказать. То самое свойство окружающих людей, которое со временем стало его профессиональной фишкой. Никаких иллюзий о вечной любви и сволочизм, как способ взаимодействия с миром, - полная противоположность тому, что Пашка мог сказать о себе. Раньше ему казалось, что фильм, мерцавший за плечом у Ника, о том, что вдохновение можно найти даже в упадке, теперь он начинал понимать, что и в красоте есть оборотная, подгнившая сторона... Ассоциации, пришедшие в стремительно мутнеющую голову, неприятно насторожили, и Пашка отвел глаза от очередной завораживающей сцены разложения. А Никита продолжал, словно забывшись: - Я иногда думаю, а способен ли я еще полюбить? И хочу ли?.. Все мои совершенно разные отношения с совершенно разными женщинами всегда заканчивались одинаково. Они все словно соревнуются, сначала – кто меня получит, потом - кто на себе женит. И я бы даже женился, наверное, чтобы остановить уже эту облаву, но они всегда параллельно ищут лучшие варианты. И пробуют, пробуют. И это, надо понимать, нормально. - Так может, ищешь не там? Может, не в клуб, а в библиотеку? - Пашка неловко хихикнул.
 - Да черт его знает. Я специально ничего не искал, как-то само получилось… - Никита запнулся, как будто заметил, что сболтнул лишнего, стряхнул с себя минутную меланхолию и совершенно бодрым голосом заявил: - Так. Теперь моя очередь спрашивать. Паша, чего ты хочешь? У тебя есть нереализованные желания?
 Пашка обвел глазами потолок по кругу и ответы родились в его голове целым букетом. Нереализованных желаний у него было хоть отбавляй, хотелось отшутиться, но слова, слетевшие с языка, оказались неожиданными даже для него самого:
 - Я хочу посмотреть на тебя... без футболки… Ну, мы же договаривались только правду?..
 - Однако! Да вы, юноша, пьяны! Пока я тут распинался, ты в одно горло заструячил третий пузырь! - Никита расхохотался, отставил свой бокал и стянул футболку через голову, обнажая такой же, сука, правильный, как и весь он, торс. __________ 28 июня. Боги! Дайте мне сил! Я снова ночевал у него. Конечно, снова в гостевой! Естественно, опять нажравшись. Нет, определенно, с его вином что-то не так. Или в этот раз пили моё? Или это со мной всё не так? Хотя, почему не так? Со мной-то все как раз именно так. Я смущаюсь и заливаю свою неловкость винищем. Я впитываю его, не вино, конечно, - Никиту. Я смотрю на него, слушаю его голос, я увязаю в нем. Я не могу сопротивляться ни ему, ни себе. Только не понимаю, он что, флиртует со мной? Оставляя меня ночевать, как и прошлый раз, положил мне ладонь на плечо, проходя сзади за моим стулом. И это был всего второй раз, как он вообще ко мне прикоснулся, а меня второй раз прострелило от плеча до яиц. За руку, кстати, он со мной не здоровается… Нет. С чего бы со мной стал флиртовать натуральный мужик, только что рассказавший, как ему не те тёлки попадаются? Или как раз с того, что не те? Да ну нах. Он настолько натурал, что в таких касаниях нет для него никаких сигналов. А мой недотрахеит все трактует по своему. Как это я выступил со своим желанием и его обнаженкой? Что сказал - сам не понял. Чуть сквозь пол с паркетом его модным не провалился. А ему хоть бы хны - скинул одёжу бесовскую и спать меня погнал. Утром сегодня меня, конечно, подкинуло ни свет ни заря - у меня на десять запись, а еще переться через город. Свет Никитушка спал, только когда я в прихожей закопошился, выполз помятый меня провожать в одних штанах. Что уж теперь? Маски сброшены! Зачем футболки надевать? Стоит, к косяку прислонился, пузо своё расслабленное чешет, а там кубики такие, еле проступающие… Чёрт, чёрт... Грудь голая, только блядская дорожка золотистая от пупка тянется и в штанах, густея, скрывается. Я, блять, как школьник, глазёнки свои прячу, а он ничё так: ничего его не смущает. Спрашивает, что я в пятницу вечером делаю. А я что? Разве я могу что-то делать? Я стою - одно большое ухо - думаю, к чему он клонит? А он и говорит, чтоб я тогда приходил в пятницу, у него день особенный. Я говорю, что приду, а он говорит, что будет ждать. Пиздец, приплыли. Ехал домой. В метро. Засыпал. Расплывался в улыбке, в мечтах идиотских. И он во мне расплывался, обволакивал меня, как кругами масляными, не отмоешься… Фильм еще этот, сплошная эротическая драма. Красивая и неправильная. Как все то, что сейчас со мной происходит. Приехал домой, слава б-гу заранее. Хоть подрочить успел, а то подивилась бы Наденька, брюнетка моя недостриженная, как я дополнительным инструментом ей угрожаю, могла бы на свой счет принять - был бы конфуз эпический. Может, сказать ему в пятницу, что наши романтические встречи плохо влияют на мой рабочий настрой и надо их свернуть? И точно надо сказать открытым текстом, что вообще-то хороший мальчик Никита впустил в свою обитель злостного пидараса. Злостного, но честного. Явно же понял все, причем давно, пусть не думает, что я что-то замышляю. До пятницы аккурат три дня - успею решить что к чему, а пока - ебашить, ебашить. Труд облагораживает человека. Говорят, даже обезьяна может стать радужным единорогом, если будет трудиться. Фильм, о котором идет речь: "A Zed & Two Noughts (ZOO)" 1985, Peter Greenaway в русской версии "Зет и Два Нуля" режиссера Питера Гринуэя.