Испанские каникулы

Надев солнцезащитные очки и натянув пониже шляпы и бейсболки, мы спешно пытались пробраться через гомонящую толпу туристов. Стук колёс чемоданов, жужжание транспортёров и оживлённая речь на разных языках сливались в один тяжёлый гул. Суетой дышало всё вокруг. Кое-как добравшись до больших стеклянных дверей со светящейся над ними табличкой «Выход», мы буквально вывалились на улицу, с радостью набирая полные лёгкие горячего воздуха. Пальма де Мальорка встретила нас палящим солнцем и раскаленным асфальтом. Водительская дверца небольшого серебристого микроавтобуса, стоящего напротив выхода из аэропорта, распахнулась, оттуда выскочил высокий молодой мужчина и направился к нам. - Hola! – поздоровался он, широко улыбаясь и пожимая нам руки. – Я от Якоба, меня зовут Лукас. Я ваш гид и помощник на ближайшие две недели. Лукас обошёл машину, открыл багажник и ловко уложил наши чемоданы. Несмотря на испанское имя и характерную исключительно для испанцев улыбку, внешне Лукас на испанца похож не был: крупное накаченное тело было лишь слегка тронуто загаром, соломенные волосы были небрежно собраны в короткий хвостик на затылке, малахитового цвета глаза, хотя и искрились задорным блеском, были наполнены серьёзностью. Подождав, пока мы рассядемся, Лукас сам залез в машину, и мы медленно вырулили на шоссе. Небо бледно-василькового цвета не было запятнано ни единым облачком, солнце охотно делилось своим теплом. Я категорически отказался от включения кондиционера, и сейчас ветер, врывавшийся в открытое окно, весело играл с моими волосами, отдувая их назад. Попсово-танцевальная мелодия по радио окунала нас в атмосферу отпуска. Ехали молча, каждый занимался своим делом: Флаке что-то ожесточённо набирал на ноутбуке, Тилль без особого интереса читал газету, Оливер оживлённо фотографировал пейзаж, представленный нашему взору из окна автомобиля, Рихард слушал музыку в наушниках, откинувшись на спинку сидения и закрыв глаза, а Пауль, не отрываясь, смотрел на него. Смотрел, как заворожённый. - Ландерс! – внезапно гаркнул Тилль, заставляя всех вздрогнуть. - Чего тебе? – ощерившись, посмотрел на него Пауль. - Будешь так пялиться на Круспе – у тебя глаза вытекут! - Почему это? – удивлённо поднял бровь ритм-гитарист. - Потому что я об этом позабочусь, - с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, ответил ему Тилль, многозначительно хрустнув костяшками пальцев. Пауль ничего не ответил, лишь отвернулся к окну, скрывая своё покрасневшее от злости и обиды лицо. Отношения между Паулем и Тиллем можно было сравнить разве что с перегретым атомным реактором. После истории, произошедшей на рождественских каникулах, группа находилась в состоянии холодной войны. Открыто никто ни с кем не «воевал», но злых и весьма жёстких шуточек и подколок было предостаточно, и, я думаю, что как только грянет более-менее серьёзный скандал, как многотонная махина под названием «Rammstein» неминуемо пойдёт ко дну. Мы терпели друг друга только ради группы. Через недолгие пятнадцать минут пути микроавтобус притормозил у входа в отель. Небольшое, но величественное светло-жёлтое здание с множеством вычурных балконов, оплетённых плющом, равнодушно встретило нас. Оно стояло вдали от остальных отелей и было огорожено высоким забором – Якоб специально подобрал для нас уединённое место. Территория отеля утопала в зелени, отовсюду из кустов выглядывали любопытные бутоны цветов, что сразу же мне приглянулось. Лукас вытащил наши чемоданы и попросил наши паспорта, чтобы заселить нас. Нам полагались огромные апартаменты, одни на всех, хотя я бы очень хотел жить в одиночестве. Мы бы ни за что не отправились в отпуск все вместе, если бы не Якоб. Он не мог не заметить, что группа переживает серьёзный кризис; хотя, конечно, он и не знал истинной причины наших баталий и решил помирить нас по-своему. Разумеется, мы все сопротивлялись этому как могли, но Хеллнер проявил невероятную настойчивость, и теперь мы здесь – на Мальорке. Для укрепления корпоративного духа он и поселил нас всех вместе, отчего никто из нас, конечно, не пришёл в восторг. Селить нас в отдельный дом после зимнего инцидента он не желал, считая, что в гостинице хотя бы будет кому за нами присмотреть. И курорт специально был выбран более-менее близкий, чтобы в случае непредвиденной ситуации Якобу не пришлось лететь сломя голову на другой конец света. В общем, всё было просчитано до мелочей. Мне даже казалось, что когда я вернусь в Берлин, я буду ненавидеть Испанию. Стеклянные двери плавно разъехались, пропуская нас в прохладу вестибюля. Лукас суетился у стойки администратора, мы постепенно осваивались. Своеобразной особенностью отеля были зеркала – я никогда в жизни ещё не видел их столько в одном помещении, и от такого количества мне было несколько не по себе. Зеркальными были колонны у входа, часть стены, пола и потолка, двери (даже лифтовые) и стойка администратора. - Извините, здесь не курят, - обратилась к Рихарду миниатюрная девушка в униформе отеля и с бейджиком: «Пилар». - Простите, не знал, - Рихард улыбнулся девушке, включив всё своё обаяние и продолжая дымить. - Будьте добры выйти на улицу, - никак не отреагировав на его заигрывающий взгляд, ответила она и удалилась. Рихард недовольно затушил сигарету. Тилль как будто ничего не замечал. Я не раз видел, как Рихард строит девушкам глазки в присутствии своего любовника, но Тилль ни разу ничего не сказал гитаристу по этому поводу, он даже на это не реагировал. Может, он считает, что ни одна девушка не может стать угрозой для их отношений? На его месте я бы не был так уверен. - Так, ребята, шестьсот шестой номер ваш! – громогласно объявил Лукас, вручая каждому карточку-ключ. - А почему не шестьсот шестьдесят шестой? – съязвил Оливер. Вот уж точно. В ближайшие две недели наш номер превратится в настоящий ад. Зайдя внутрь, я первым делом вышел на балкон, чтобы полюбоваться морем. Лазурно-серые волны с белыми гребешками бойко бросались на берег, золотистый песок манил к себе моё уставшее от перелёта тело. Тем временем каждый уже нашёл себе место: Тилль с Рихардом заняли самую дальнюю спальню, Пауль поселился с Флаке, а мне досталась комната с Оливером. Вокалист и лид-гитарист уже активно сдвигали кровати, Олли и Флаке доставали купальные плавки и полотенца, а Пауль уселся на огромный кремовый диван посредине гостиной и уставился в телевизор. Яркие картинки калейдоскопом сменялись на экране, ритм-гитарист смотрел на них невидящим взглядом. Хотя он сидел, расслабленно откинувшись на спинку, я чувствовал, что он напряжён, и ощущал его эмоциональную подавленность. Он воплощал собой сгусток тёмной и всепоглощающей энергии тоски. Он был таким последние полгода. - Пауль, ты куда-нибудь собираешься? – решил я хоть как-то завязать разговор. - Да, в бар, - бесцветно ответил он. - Ууу, дружище, в бар ты точно не пойдёшь! – усмехнувшись, заявил я. - Почему это? – скептически посмотрел на меня ритм-гитарист, показывая, что вряд ли я смогу ему помешать. - Потому что я тебе этого не позволю! – с жаром произнёс я. – Не успели мы приехать, как ты уже собрался уходить в запой. Я тебя после Рождества недели полторы из этого состояния выводил, и такое повторялось уже три раза за последние полгода. Я не дам тебе превратиться в алкоголика! Мои слова пылали смесью ярости и решимости. Пауль явно был несколько шокирован моим выступлением. - Хорошо-хорошо, я не пойду в бар, - быстро проговорил он. – Тогда какие твои предложения? В этот момент, оглушительно смеясь, из своей спальни вышли Рихард с Тиллем, оба в купальных плавках, в солнцезащитных очках и с небрежно накинутыми на плечи полотенцами. - Только на пляж мы не пойдём, - тут же добавил Пауль. Я понимающе кивнул: - Предлагаю взять велосипеды и немного развеяться. - Я так понимаю, что лучше вариантов всё равно нет, - равнодушно ответил мне он. Мы ехали друг за другом по обочине шоссе: я впереди, Пауль сзади. Мимо нас проносились машины, обдавая нас жаром раскалённого на солнце металла. Нашей целью были полуразрушенные ветряные мельницы, которые являлись одной из достопримечательностей Мальорки и которые я заприметил по дороге в отель. Я оторвал руку от руля, чтобы размять затёкшие пальцы и случайно задел рычажок звонка, тот отозвался мне весёлой трескотнёй. Позади раздалось звонкое эхо, и я обернулся: Пауль несколько раз дёрнул пальцем, заставляя звонок заливаться металлическим звоном. Я позвонил в ответ. Затем снова он. Его лицо озаряла наивная, несколько детская радость, в глазах искрился восторг, казалось, само солнце светит мне с его губ. Я невольно залюбовался им, его простотой и улыбкой, которую не видел уже давно. Трель наших звонков переплеталась причудливой мелодией с нашим смехом, и я думал, что, вероятно, ещё смогу полюбить Испанию. Солнце лениво подбиралось к горизонту, угощая нас напоследок золотистым светом. Высокие заросли выжженной травы окружали нас стрёкотом. Мы оставили велосипеды у дороги, потому что проехать дальше не представлялось возможным. Огромные обломанные лопасти мельниц служили нам маяками в соломенном море. Сама мельница предстала перед нами словно кукольный домик, в котором нет одной стенки, чтобы было удобнее играть. Внутри всё было в точности так же, как при хозяевах: на полках стояли книги, на полу были разбросаны игрушки, на столе - расставлена посуда. Всё это покрывала песочно-рыжая пыль времени. Казалось, что если сейчас с небес сойдёт могущественное божество и сдует эту пыль, то жизнь тотчас же вернётся сюда. А пока это место дремало безмятежным мертвенным сном. Мелкие камушки сердито хрустели под нашими сандалиями, тишина недовольно шипела на нас, злясь, что её потревожили. Пауль осторожно вошёл внутрь, поднял с пола куклу и отряхнул её. Кукла была черноволоса и голубоглаза, один её глаз был сломан и немного косил. Ещё несколько минут ритм-гитарист молча теребил её платье и гладил её по спутанным волосам, а затем резко отшвырнул с гримасой отвращения. От удара о стену у куклы отлетела голова и подкатилась к ногам Пауля. Жуткие искусственные глаза укоризненно смотрели на ритм-гитариста. Удар ногой – и неживые глаза выпали из пластмассового черепа и покатились в разные стороны. Пауль тяжело дышал, его грудь высоко вздымалась, лоб покрылся испариной. Он был похож на лук с натянутой тетивой. Он полным ненависти взглядом смотрел на поверженного «врага». Я подошёл к нему через пару минут, когда он слегка остыл. Он медленно поднял на меня глаза, кольнув чуть диким, нечеловеческим взглядом. - Пауль…, - мне невыносимо захотелось дотронуться до него. Так же притрагиваешься к утюгу, когда хочешь проверить, остыл ли он, но не уверен, не обожжёшься ли. Моя рука непроизвольно поползла вверх, и кончики пальцев коснулись его горячей и влажной щеки. - Что? – раздался глухой и севший голос из глубин его грудной клетки. - Может, нам стоит уйти отсюда? - Но мы же ничего так толком и не посмотрели, - он обернулся, и его взгляд зацепился за осколки кукольной головы. – Хотя, ты, пожалуй, прав. Мы простояли каждый в своих раздумьях ещё пару мгновений. Пауль настороженно покосился на свою щёку: - Шнай, тут это… Я резко одёрнул руку, и непритворно смутился. Я всё-таки ожёгся. - Ох, прости. Он коротко улыбнулся уголками губ, и мы направились обратно к нашим велосипедам. Последний раз подмигнув нам, солнце скрылось за горизонтом. Свет прожекторов окрашивал царящий в баре полумрак в фиолетовый цвет. Вокруг нас с Тиллем витал сиреневый дымок, заключая нас в свои мягкие и почти неощутимые объятия. На сцене на барном стуле сидел пожилой испанец и играл на гитаре. Мелодия нежно погружала меня в состояние эйфории. Гитарист пощипывал струны гитары так, словно для каждого действия прилагал титанические усилия. Время здесь постепенно замедляло свой ход, грозя с минуты на минуту остановиться вообще. Кроме меня, Тилля, старого гитариста и бармена в баре уже никого не было. Вокалист сидел, устало откинувшись на спинку стула, закрыв глаза и вытянув вперёд ноги. Его сигарета, словно отвергнутая любовница, зажжённая и толком не раскуренная, медленно тлела в одиночестве в глянцевой чёрной пепельнице. Пауль ушёл минут сорок назад, тогда, когда пришёл Тилль. Издалека увидев массивный широкоплечий силуэт вокалиста, ритм-гитарист резко встал со стула, опрокинув его, и ушёл восвояси. Тилль, как ни в чём не бывало, поднял его стул с пола и сел на освободившееся место Ландерса. Я не побежал вслед за Паулем: лично мне Тилль ничего не сделал, как раз-таки наоборот - я прекрасно его понимаю. Достаточно ссор, презрительных взглядов. Что стало с людьми, некогда бывшими друг другу семьёй? Любовь ледоколом расколола то, что было нашей силой – единство, и теперь мы, одинокие, ничтожные и холодные, бездушными льдинками скользим по океану жизни. И рано или поздно каждый из нас пойдёт на дно. - Тилль, как у тебя дела? – спросил я минут через сорок молчания. Вокалист открыл один глаз и внимательно посмотрел на меня, пытаясь почувствовать в моём вопросе подвох. Очевидно, так и не обнаружив его, Тилль ответил: - Всё почти хорошо. - Почему почти? Тилль открыл второй глаз. - Шнай, последние полгода были для нас абсолютным фарсом, и я устал играть во всём этом одну из главных ролей. Я добился своего, но стал ли я счастлив? На этот вопрос ответить с точностью я не смогу. Он взял сигарету, успевшую догореть до фильтра, задумчиво покрутил окурок между пальцев и положил его обратно в пепельницу. - Любовь дарует, но любовь и забирает, - скорее для себя произнёс он. - Кажется, в песне Бог даровал и забирал, - чуть улыбнувшись, сказал ему я. - А что такое Бог? Может, это и есть любовь. У меня сразу же отпало желание не то, чтобы шутить, но и даже улыбаться. - У вас с Рихардом всё хорошо? – невольно сорвалось у меня с языка. - Да, - пожалуй, слишком быстро ответил Тилль. Я недоверчиво прищурил глаза. - Нет, правда, всё нормально, - кинулся убеждать меня вокалист. – Проблема не в Рихарде, а в Пауле. - Да что он опять тебе сделал?! – возмущённо воскликнул я. Тилль виновато отвёл глаза в сторону и поджал губы. Он лихорадочно думал, как объясниться передо мной. - Понимаешь, как раз-таки он мне ничего не сделал… Это я много плохого сделал для него. Я не могу даже смотреть на него, потому что повёл себя по отношению к нему как последняя скотина. Я разрушил его отношения, я подбил Рихарда разбить ему сердце, я спровоцировал его на насилие, в результате чего мы все чуть не погибли. А теперь он в одиночестве увядает, петля депрессии затягивается на его шее, в его глазах пропал тот задорный огонёк, который стал его визитной карточкой. И в этом виноват я. - Тилль, не стоит записывать все превратности судьбы на свой счёт. - Но это я подтолкнул этот чёртов клубок проблем! – Тилль ударил рукой по столу, отчего тот зашатался. Гитарист прекратил играть, бармен недовольно покосился на нас. Заметив, что привлёк излишнее внимание, вокалист понизил голос и поумерил жесты. - Да, у меня сейчас есть мой самый любимый мужчина на свете, да, он отвечает мне взаимностью, да, я должен быть счастлив. Но я добился всего этого путём несчастья другого человека, а, значит, я не могу говорить о том, что счастлив. Тем более что это Пауль, наш Пауль, с дурацкими шутками и розыгрышами, но такой родной, свой. Да, он перешёл мне дорогу, но он не заслуживает того, что случилось. И самое страшное, что я осознал это слишком поздно, когда всё уже сделано. Я чувствовал, что Тилль ещё никому не говорил того, что сказал сейчас мне. Всё это тяжёлым камнем давило на его сердце. Мне было невероятно жаль его. Как же я раньше всего этого не видел, почему я ничего не замечал? Потому что льдинки, некогда образовывавшие Rammstein, уже слишком далеко отплыли друг от друга. - Поговори с ним. - С кем? С Паулем? - Да. - Ха! И как ты себе это представляешь? - Просто извинись. - Ах, да, как же я не подумал?! – с сарказмом воскликнул Тилль. – Прямо сейчас подойду к нему и скажу: «Привет, Пауль. Извини, что я увёл у тебя любовь всей твоей жизни, но я всё равно тебе её не верну». - Просто извинись, без всего этого. - Шнай, да он просто плюнет мне в лицо и засунет мои извинения знаешь куда? По крайней мере, я бы на его месте сделал именно так, - Тилль тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. - Но ты бы хотел помириться? Тилль медленно поднял голову: - Ну, разумеется! Но, понимаешь, Крис, я боюсь. Я, проживший на этом свете почти полвека, боюсь самого, казалось бы, банального – извиниться. Я грёбаный старый трус. - Тилль, не городи ерунды, - раздражённо сказал я. – Просто подними свою задницу со стула, дойди до номера и скажи Паулю это грёбаное «Прости!». Хватит уже строить вокруг себя баррикады отговорок. - Шнайдер, ты такой простой! – взвился Тилль. – Я не упаковку печенья у него украл, а любовь! Здесь не ограничишься одним словом! Я остался при своём мнении, но продолжать дальше настаивать не стал. Я не хотел ругаться с Тиллем; с каждым обидным словом таранный камень всё сильнее рассыпался, и всё меньше предоставлялось возможности его спасти. - Почему ты тогда остался в доме? – резко сменил тему Тилль. - Что? Вокалист терпеливо повторил свой вопрос. - Я тебя не понимаю. - На Рождество. Ведь я, ты, Оливер и Флаке стояли по другую сторону ели, нам было очень легко выбраться. Олли и Флаке выбежали сразу же, я бросился к Рихарду, а ты…, - Тилль сделал паузу, на его лице появилось торжествующее выражение, будто он долго собирал мозаику, и ему до целой картинки не хватало одной детальки, и вот он обнаружил, что всё это время она была зажата у него в кулаке. – Ты кинулся спасать Пауля! Я молчал, не соглашаясь с его словами, но и не опровергая их. - Шнайдер, что ты чувствуешь к Паулю? – с нотками, требующими неукоснительного ответа, спросил Тилль. - А разве я должен что-то к нему чувствовать? – натянуто улыбнулся я. - Он твой друг? Я слегка кивнул и повёл плечами в знак согласия: - Разумеется. Как и вы все. - Допустим. Он твой близкий друг? - Да, наверное. Может, он мне чуть ближе, чем Флаке. Ну, это так, к примеру. - Хорошо. И ты его любишь как близкого друга? Слово «любишь» тупым лезвием задело мой слух. Оно показалось мне самым громким в предложении Тилля. - Да, именно так. - Ну ладно, - полутьма скрывала от меня выражение лица вокалиста, поэтому я так и не смог точно понять, поверил ли он мне. И мне почему-то сильно захотелось уйти из этого бара и оказаться как можно дальше от Тилля. Я вышел на улицу, и предо мной предстала мудрая и величественно безмолвная испанская ночь. Она взяла меня за руку и повела вперёд, вероятно, к самой большой ошибке в моей жизни. Продолжение следует...