Пусть это буду я

Она лежала на полу, подложив руки под голову, и сквозь решетку своей клетки смотрела на яркую полоску света, выбивавшуюся из-под запертой двери. Свет мог означать только одно – наступило десять часов вечера. Так было всегда: сначала свет, потом легкие шаги на лестнице в подвал, скрип ключа в замочной скважине, а дальше… еда, смерть или кое-что похуже смерти. Повернувшись к двери спиной, девушка легла на бок и сжалась в комок. - Пусть это буду я, - беззвучно прошептала она, - господи, пожалуйста, пусть это буду я. Семь ступенек. Раз, два, - ее обострившийся до предела слух улавливает каждый его шаг, - пять, шесть, семь. Щелчок замка – он заходит и запирает за собой дверь, включает свет в подвале, кладет ключи в карман. Шаги медленные, спокойные – сегодня он один, слава богу. Это повторяется изо дня в день, снова и снова, но ей страшно, как в первый раз. Сердце бьется затравленной птицей, стучит в висках. Как было бы хорошо, если бы оно вдруг остановилось. Но сердце бьется и бьется, давая четкий здоровый ритм – упрямый, глупый кусок мяса. Когда шаги останавливаются у клетки, девушка сжимает кулаки до боли в ладонях, изрезанных ногтями. - Давай же, доставай свой нож, сукин ты сын, - кусая губы, думает она, - избавь меня от всего этого. Секунды, густые и вязкие, невыносимо медленно складываются в минуты, пока, наконец, девушка не вздрагивает, когда на пол, рядом с ней, падает пластиковая миска с едой. Он боится кормить ее из настоящей посуды, потому что знает, как могут быть опасны осколки стекла и фарфора. Он кормит ее раз в день, давая ровно столько, чтобы девушка не умерла с голоду, и бьет, если она отказывается есть. - Ешь, Ники, - устало говорит он, ставит стул рядом с клеткой, садится и смотрит, как она зачерпывает еду руками, жадно глотает плохо разжеванные куски. Она ела, наплевав на отсутствие ложки и грязь под ногтями, голод здорово отвлекает от таких глупостей, как этикет. Жизнь в подвале вообще от многого отвлекает. Пока ест, она чувствует на себе его взгляд. Знает, что он смотрит на ее платье, которое больше походит на половую тряпку, на грязные, спутанные волосы, она давно забыла, когда в последний раз принимала душ; на ее глаза, будь они прокляты. Один зеленый, как у матери, а второй – синий, как у него самого. Что поделать, так уж вышло, он давно убил бы ее, если бы оба глаза были зелеными. Но не повезло и поэтому она здесь, в этой клетке. Когда она заканчивает, он забирает пустую миску и, не говоря ни слова, подходит к двери подвала, отпирает замок. Николь поднимается на ноги и впивается руками в прутья клетки, нужно окликнуть его пока не ушел. Не хочется говорить с ним, ужасно не хочется просить его, но сейчас это необходимо: - Папа, - тихо произносит она, выдавливая это слово по слогам, борясь с ненавистью за каждую букву. Мужчина обернулся: - Да? - Мне нужна свежая одежда, - девушка закусила нижнюю губу, и неохотно продолжила, - и прокладки. Пожалуйста. Немного помявшись, отец кивнул: - Ладно, я принесу.

***

Зажигается свет – десять часов вечера. В который раз? Сколько это уже продолжается? Шаги на лестнице из семи ступенек. Раз, два, - каждый шаг отзывается в ней дрожью, - пять, шесть, семь. - Пусть это буду я, - беззвучно шепчет Николь, - господи, пожалуйста, пусть это буду я. Щелчок замка, чье-то сдавленное мычание, он включает свет в подвале, запирает за собой дверь. Вскочив на ноги, девушка забивается в дальний угол своей клетки. Сегодня еды для нее не будет, да Николь и не захочет есть. Вжавшись в решетку, она смотрела, как отец швырнул на пол связанного мальчишку, совсем еще ребенка. Вряд ли мальчику было больше десяти лет. Кляп во рту мешал ему кричать, и он яростно мычал, не в силах выплюнуть его. Как маленький зверек, мальчик извивался на полу, пытаясь высвободиться из связывающих его руки и ноги веревок, но все тщетно. Отец умел вязать узлы, уж она-то знала. На остром детском личике, двумя испуганными огоньками, горели ярко-зеленые глаза. Девушка горько усмехнулась - метка смерти, именно так он выбрал тебя. Мужчина уже достал нож, но пускать его в ход он не торопился. Ударом ноги, он заставил мальчика перевернуться на спину, сел рядом на корточки, склонился над ним, погладил мокрое от слез лицо, поцеловал его в лоб. - Ты смотришь, детка? – обратился он к дочери. - Д-да, - кивнула девушка, глотая слезы. Она всегда должна была смотреть, если попробует отвернуться или закрыть глаза – он изобьет ее. Она должна была молчать и отвечать только тогда, когда он спрашивает – если она закричит или начнет умолять его остановиться – он изобьет ее. Правила были простые и невыносимые. Отец вытащил кляп и перерезал веревки, освободив свою жертву, ласково улыбнулся и наотмашь ударил ножом. Мальчик дико закричал, больше от страха, чем от боли, лезвие лишь рассекло его рубашку и прочертило неглубокий порез на груди. Подвал в их доме не был большим, бежать было некуда, негде было прятаться. Ее отец снова и снова наносил удары, стараясь не причинять сильного вреда - всего лишь легкие порезы, для остального время пока не подошло. Вскочив на ноги, мальчик пытался уворачиваться от ударов, нелепо закрывался руками, он забивался в углы, кричал, молил о помощи, надеялся, что кто-то услышит. Мужчина лишь улыбался, от него почти осязаемо разило безумием, эти крики доставляли ему удовольствие, еще больше заводили его. Слабость жертвы делала его самого еще сильнее, еще беспощадней. Он любил это чувство. Чувство своего полного превосходства над жертвой, чувство абсолютной власти. - Ты смотришь?! – крикнул он дочери, и девушка всхлипнула в ответ, проглотив проклятья, которые горели у нее на губах. - Я смотрю, папа, - она впилась в прутья клетки, - смотрю… Еще одна смерть, сколько она уже видела, два десятка, три? Сколько она еще сможет вытерпеть? Спотыкаясь, поскальзываясь на собственной крови, мальчик падал на пол, поднимался на ноги и снова пытался убежать. Он натыкался на стены и в отчаянии бил в них кулаками, царапал ногтями. Удары ножа становились все сильнее и сильней, его белая рубашка насквозь пропиталась кровью, она превратилась в лохмотья, свисала изрезанными лентами. Бурыми лентами… Мужчина рычал от возбуждения, ему стало мало вида крови и, схватив мальчишку за волосы, он подтянул его к себе, впился пальцами в его горло, приник к одному из глубоких порезов на лице. Крик мальчика превратился в хрип, он чувствовал, как грубые губы мужчины касаются его лица, слизывают его кровь, чувствовал, как лезвие щекочет его живот. Страх близкой смерти заслонял собой боль, которая разливалась по его изрезанному телу. Мужчина обнял его одной рукой и прижал к себе, другая рука, крепко сжимавшая нож, упиравшийся лезвием в окровавленный живот мальчика, медленно двинулась вперед. Парнишка истошно завопил и впился своими зелеными глазищами в Николь. Глаза девушки, полные слез, не смели закрываться, она хотела кричать вместе с мальчиком, но не смела. Николь медленно сползла по прутьям клетки на пол и беззвучно заплакала – мальчик был мертв. Отец вытащил нож и слизал с него кровь, удовлетворенно выдохнул. Он положил мальчика на пол и склонился над его лицом, вгляделся в застывшие зеленые глаза. - Ты видела? – спросил он девушку, - видела? Подделка! - Да… - прошептала Николь. - Как изумруд, как ветви ели, как сочная зеленая трава, - бормотал он, гладя лицо мальчика, - только глаза твоей матери, Николь, только ее глаза… Мужчина резко поднялся на ноги и подбежал к клетке, просунув руку внутрь, схватил девушку за подбородок, с ненавистью уставился в ее зеленый глаз. Потом, успокаиваясь, медленно перевел взгляд на синий, совсем, как у него. - Нет, нет, - покачал он головой и убрал руку, - нельзя. Бросив нож на пол, он достал из шкафчика черное платье ее матери и ножницы. Отрезал от подола тонкий лоскут. - Когда же оно кончится, это чертово платье. На сколько же лент его хватит? Как давно умерла его хозяйка? – вяло думала Николь. Она сидела на полу и следила за отцом, ее лицо было перепачкано кровью мальчика, но сил стереть ее у девушки не было. Мужчина вернул в шкафчик платье жены и ножницы. Склонившись над телом мальчика, обвязал черную ленту вокруг его шеи. Он бросит тело где-нибудь в городе, так он делает всегда.

***

Зажигается свет, и девушка устало садится на полу. - Раз, два, три, - тихо считает она ступени, - четыре, пять, - на шестой ступеньке девушка срывается на плач, - я не вынесу этого больше, господи, я больше не могу. Она слышит, как отец вставляет ключ в замочную скважину и бьет кулаками в грязный пол, не в силах больше сдерживать рвущееся наружу отчаянье, - нет выхода, отсюда нет выхода, нет выхода. Нет выхода. Николь закрывает лицо руками, впивается ногтями в кожу, внезапно ее плач оборачивается смехом. Громким, чистым смехом, который гулким эхом отдается в стенах пропитанного кровью подвала. - Это же так просто! – смеется она, - так просто! Услышав чудовищный крик дочери, мужчина перестает возиться с замком и вышибает дверь. Трясясь от страха, он нащупывает выключатель, зажигает свет и бежит к клетке. Его дочь лежит на полу в лужи крови и уже не кричит, а просто воет от боли. Отперев решетку, он подбегает к ней, убирает в сторону длинные окровавленные волосы и открывает ее лицо. - Боже мой… - шепчет мужчина, когда Николь поднимает на него свой взгляд. Единственный зеленый глаз девушки прожигает его ненавистью, голубого глаза больше нет, на его месте зияет пустая глазница. Она выцарапала его собственными ногтями, кровь заливает лицо, а Николь смотрит на отца и смеется. Смеется. Смеется. Отец обнимает дочь, - как изумруд, - шепчет он, - как листья, как зеленое яблоко. Он ломает ее тонкую шею так легко, будто она сделана из воска. Николь перестает, наконец, смеяться и обмякает в его руках. Впервые за несколько лет он не знает, что делать дальше, нужно ли повязать ей черную ленту? Нужно ли продолжать? Теперь, когда все потеряло смысл. Когда ему больше некому показать какие же это ничтожные подделки. Он перебирает десятки вариантов, и лишь единственное решение, кажется ему абсолютно верным. Мужчина вытирает слезы и достает нож, который ни разу его еще не подвел. Он склоняется над дочерью и целует ее в лоб, а затем резким уверенным движением вспарывает себе живот и падает на пол, рядом с ней. - Твоя мать была удивительной женщиной, - шепчет он своей девочке, - ты же знаешь, как я любил ее. У нее были потрясающие зеленые глаза, а у других… всего лишь безобразная подделка. Я ненавижу подделки. Да как они смели смотреть на мир, своими гнилыми пустышками? Только у твоей матери глаза были настоящими… Зелеными, как изумруд, как свежие листья и трава, как ветви ели…