Ничего личного, я просто хочу все изменить

Чайник на кухне протяжно свистел, выбрасывая из носика плотную струю пара. Вода, в которой варилась картошка и морковь, кипела, с шипением выплескиваясь на варочную поверхность. Раскаленное масло на сковороде брызгало во все стороны, разукрашивая стол и стены мелкими желтыми пятнышками. Иными словами: на кухне царил хаос. - Ты могла бы попросить меня помочь, - заявил Катон как бы между прочим. Закинув порезанный кольцами лук на сковороду, я накинула на нее крышку и убавила температуру, позволив себе немного передохнуть. От жара на лбу выступил пот, который я смахнула тыльной стороной ладони. - Правда, Скаер, - не уступал парень, - когда я просил, чтобы ты приготовила мне поесть, то это была шутка. Предупреждаю на всякий случай. Я бы не стал тратить свое единственное желание на такую ерунду. - Хватит меня отвлекать, - пробормотала с напускной строгостью. - Если ты проголодался, то в пакете лежит пирог с курицей. - Еще один? «Вот же приютила проглота», - подумала я, выудив из корзины с фруктами яблоко побольше. Парню не составило труда его поймать. - Меня слегка напрягает твое стремление любым способом заткнуть мой рот. - Меня скорее беспокоит твой бездонные желудок, - ответила ворчливо. - Ты бы мог пока подняться в спальню и разобрать свои вещи. Я позову, когда еда будет готова. - И пропустить битву века, как бесстрашная Скаер Эшфорд сражается с духовой плитой? - он с чавканьем вгрызся в фрукт и будто невзначай заметил: - Кстати, на мой взгляд, пока духовка выигрывает. Как бы ты ей не угрожала, она не будет разогреваться, пока ты не выставишь нужный режим на панели сверху. Из горла вырвался раздраженный вздох. Пробурчав себе под нос «нашелся тут самый умный», я выкрутила ручку так, чтобы нарисованная стрелка указывала на значок с нагретым противнем, и принялась за нарезку овощей для будущего салата. Плита недовольно загудела, будто нарочно показывая, как ей не хочется работать под моим руководством. Сражение длилось около часа и закончилось для меня победой, пусть ценой тому оказались волосы, в которые намертво въелся запах жареной пищи, и домашняя одежда, испачкавшаяся в каплях жира со сковороды. Показав духовке, кто теперь главный в доме, я с гордостью выставила на обеденный стол тарелку с порезанными дольками овощами, превратившееся в кашу рагу и главное блюдо – запеченное мясо индейки с предательски почерневшей корочкой с одной стороны. В конце я дополнила картину недостающей посудой, притащила с кухни графин с водой, разлила по стаканам морс из пакета, зажгла какие-то пыльные свечи, случайно найденные в дальнем ящике, и несколько минут раздумывала над тем, с какой стороны от тарелки правильно класть нож, а с какой вилку. Последней на стол приземлилась купленная в торговом районе бутылка сливового вина с красивой белой этикеткой, которую посоветовал взять Хеймитч, вытаскивая у меня из рук бутыль с прозрачной белой жидкостью: «Вы от одного запаха ляжете ничком. Лучше начни чего-нибудь для деток из младшей группы». Я согласилась, потому что очень хорошо помнила, чем закончилось мое прошлое столкновение с крепким алкоголем, и полностью доверяла своему ментору в вопросе спаивания своей ученицы. Скинув с одежды грязный фартук, я обвела стол глазами и удовлетворенно кивнула. Если прищуриться, то все выглядело вполне достойно. В самый раз для небольшого семейного праздника, который мы ежегодно отмечали с Ангером в теплой берлоге, играя в глупые карточные игры или показывая друг другу фокусы. Но если раньше я предвкушала этот день с нетерпением, то сейчас меня изнутри медленно поедала грусть. Пора было принять, что больше деда никогда не покажет мне новый карточный фокус, над которым я долго потом буду ломать голову. Пора научиться жить без него и повзрослеть. Пока Катон возился наверху, я наскоро прошлась по нижнему этажу, чувствуя себя ответственной за новое прибежище. После свержения миротворцев пять месяцев назад деревню победителей быстро заняли под свои нужды жители округа. Это не всегда были благополучные семьи, а чаще – пьяницы, бездомные и радикалы, почуявшие время перемен. Многие дома после такого сожительства ожидаемо пришли в упадок и перешли к новым владельцам в разгромленном виде; один и вовсе сгорел. Даже привыкший к беспорядку Хеймитч жаловался, что его жилище теперь больше напоминает склад с рухлядью, одеждой и битым стеклом – единственное, что осталось от его небольшого бара с элитным алкоголем из Капитолия. За последнее он переживал сильнее всего. Мне повезло больше. Кое-кто в тринадцатом озаботился, чтобы Скаер Эшфорд переехала в чистый, небольшой домик со всеми необходимыми удобствами. Хотя даже здесь я невольно находила следы прежних владельцев: оторванные куски обоев, въевшиеся в покрытие пятна бордового цвета, зарубки на древесине, оставшиеся после метания ножей. Но если не приглядываться, то в остальном жилище казалось уютным: в самый раз для маленькой семьи. Весь нижний этаж был отведен под гостиную, где находился главный вход; кухню и столовую, которые разграничивались невысокой перегородкой и деревянными подпорками, выкрашенными в темный цвет. Светлые обои выглядели неброско, а паркет в большом зале был устлан широким ковром с крупным ворсом из овечьей шерсти. Чем-то обстановка навевала мне воспоминания о берлоге, но в отличие от нее здесь имелись все удобства, присущие современному миру. Сейчас я уже плохо представляла, как можно отказаться от водопровода или электричества. Ангер бы сказал, что я обленилась… только вот его больше не было. Еще одним преимуществом оказалось отсутствие зеркал в больших комнатах. После происшествия в исследовательском центре я не любила натыкаться на свое отражение; избегала его всеми способами, даже если накануне предстояло выступление перед телекамерами. За шрам на щеке я не переживала, но вот волосы - мои красивые каштановые вьющиеся локоны, которые превратились в неприглядный пепел, - стали для меня чудовищной потерей. Когда-то Цинна смог привести их благородный вид, но спустя пять месяцев темные корни с бледными бороздами отрасли, а серебристая краска утратила блеск. Я чувствовала себя гадкой; прятала волосы в тугой хвостик на затылке или частенько надевала шапку, чтобы лишний раз не показывать окружающим седые пряди. Сейчас я стыдилась не меньше, если не больше, пусть и понимала, что Катон видел меня в куда худшем состоянии. Ему было плевать на мою внешность. Он просто хотел быть рядом. Лестница заскрипела под тяжестью грузных шагов. Мои старания привести стол в относительный порядок прервали руки, которые бессовестно опустились на мою талию, притянув спиной к стройному, влажному после душа телу. - Пахнет аппетитно, - произнес парень, нарочно задевая губами мое левое ухо. Хвойный аромат его волос мгновенно вскружил мне голову. - Тогда налетай, пока не остыло, - я чудом сохранила равнодушие в голосе. – Не зря же я мучилась. - Ради меня? - Ты видишь здесь кого-то еще? Катон игриво боднул меня бедрами и шумно чмокнул куда-то в челюсть, оставив на коже влажный след. Стоило ему отойти к своему месту за столом, как меня охватило навязчивое ощущение растерянности и пустоты. Боги, он всего на несколько шагов отдалился, а я уже скучала по его объятиям. Пока мы усаживались за стол и раскладывали еду по тарелкам, у меня появилось время рассмотреть Катона вблизи и внимательнее присмотреться к изменениям, которые неминуемо произошли с ним за последние пять месяцев. Пусть с виду он хотел казаться тем же самоуверенным и нагловатым трибутом, каким был в нашу первую встречу, запальчивый блеск в его светло-голубых радужках потускнел. Волосы отросли и забавно топорщились возле ушей, на подбородке и нижней челюсти проглядывалась короткая светлая щетина. Он похудел: серая футболка, которая бы прежде плотно облегала мускулистое тело, сейчас болталась на его плечах свободным мешком. Вряд ли все это можно было назвать хорошими признаками. Парню досталось ничуть не меньше, чем мне. - Смотрю, ты готовила ты по рецепту Марвела, - подметил Катон, привлекая мое внимание. Он приподнял обгорелую сторону мяса, которую я постаралась прикрыть листьями салата. - В следующий раз ты будешь сражаться с духовкой, - пробормотала я, с невозмутимым видом разрезая свой кусок - еще более горелый. - Договорились. У нее не будет ни единого шанса. - Хочешь сказать, что ты настолько хорош? - я рассмеялась, представив парня в белом фартучке и нелепом поварском колпаке. - Я очень хорош, Скаер. - Ладно, вот завтра и проверим. - Зачем откладывать до завтра? - Тебе так не терпится продемонстрировать мне свои кулинарные навыки? - Я думал, мы уже перестали говорить о еде. Непрозрачный намек в последней фразе застигнул меня врасплох. Опустив глаза в тарелку, я взяла в руку стакан с водой, чтобы прикрыть вспыхнувший румянец. За вечер это была уже далеко не первая шутка подобного характера. - Расслабься, Скаер, я просто пошутил. Я не собираюсь давить на тебя или, тем более, принуждать к близости. Если захочешь, буду сегодня ночевать на коврике в гостиной. - Звучит очень благородно, - проговорила я медленно, обдумывая следующее предложение. - Но зачем коврик, если в гостиной есть диван? - Честно говоря, я надеялся на другой ответ, - признался Катон. Неловкие смешки перетекли в более неловкое молчание. Сделав маленький глоток из своего стакана, я искоса взглянула на бывшего напарника – на то, как мокрые пятна от воды вырисовывали контуры его тела, скрытого под серой футболкой. Все же он очень сильно исхудал. - Не смотри на меня так, - неожиданно сказал он, послав в мою сторону тяжелый, колкий взгляд. – Я не хочу, чтобы ты жалела меня, как какого-то слабака с арены. - Я всего лишь беспокоюсь за тебя… Парень оборвал меня словами: - Не надо, за меня переживать точно не стоит. - Тогда что насчет твоей семьи, Катон? – не уступала я, невольно протянув к нему руки через стол. – Что с Хэймоном и твоей младшей сестренкой? Потупив глаза, он прочистил горло и ответил глухим голосом: - Они в порядке. Несколько секунд мы провели в тишине. Упрямец не желал раскрывать мне подробности жизни в Капитолии во время оккупации, а я не понимала, как разрушить разделяющую нас стену непонимания, пока мой взгляд не зацепился за белую этикетку с красноречивой надписью «Amor Nectare». - Кажется, нам сегодня без этого не обойтись, - сказала я, выдернув со стола стеклянную бутылку с зауженным горлышком. Катон потянулся за штопором, выражая молчаливое согласие.

***

Языки пламени затейливо извивались в камине, пританцовывая на сухих поленьях, которые с тихим треском рассыпались в угли. Огонь наполнил комнату теплом, укрыл нас от бушующей за окнами вьюги и украсил стены гостиной рассеянным, уютным светом. Сейчас он был неким проводником откровенности, вычеркнул из прошлого все страшные эпизоды и помог вспомнить, как мы на самом деле доверяли друг другу. - Я тебя тогда убить была готова! – воскликнула я преувеличенно сердитым тоном. – Ты хоть понимаешь, что седлал из меня посмешище?! - В этом и был смысл, - посмеивался Катон. - Напомни-ка мне, почему я тогда не откромсала тебе все пальцы? - Может, потому что тогда уже была без ума от меня? – он сделал пару зазывающих жестов свободной рукой. – Да и кому нужен мечник без пальцев? Я вопросительно приподняла одну бровь и игривым голоском спросила: - А другое применение у них есть? Броумер на мгновение застыл и даже прекратил поглаживать мои ноги, которые я беззастенчиво держала на его коленях. Тонкие губы сложились в шальную, полупьяную ухмылку. - Да ты знатно налакалась, Эшфорд. Мне нравится. Но если продолжишь в том же духе, я всерьез начну думать, что это твой грандиозный план затащить меня в постель. - О ужас, - протянула я, прикрыв пылающее лицо ладонью. – Я уже начинаю шутить, прямо как ты. Неужели это заразно? - Не прикидывайся, будто тебе не нравится. Парень отсалютовал мне бутылкой и потянулся к горлышку, чтобы сделать глоток желтовато-кристальной жидкости, плещущейся на самом дне. Не дожидаясь, пока он прикончит остатки, я нагло выхватила бутыль вина и не без иронии подметила: - Мне казалось, это я должна делать тебя лучше, а не наоборот. - Как по мне, ты становишься только лучше, - в подтверждение Катон пробежался ладонью вверх по моему бедру. Я в очередной раз похвалила себя за то, что надела длинные домашние штаны. - Пошлые шутки не помогли, так теперь ты принялся за комплименты? - Не припомню, чтобы ты была такой язвой на арене. - Спасибо Хеймитчу, его уроки не прошли даром, - я сделала короткий поклон и приложилась к горлышку, ощущая, как сладковатый напиток спускается вниз по горлу, наполняя область груди приятным теплом. Разговор определенно заходил не в ту степь. Серьезные темы Катон подчеркнуто избегал, а на вопросы о Хэймоне реагировал очень сухо, будто ему было неприятно даже думать о его существовании. Всему находилось объяснение, когда я припоминала нашу последнюю встречу в медицинской части третьего дистрикта, когда мужчина в тайне от нас пошел на сотрудничество с миротворцами. Я понимала, почему он так поступил, но не знала, как убедить в этом Катона. И нужно ли вообще его убеждать в чем-либо, когда он был здесь, со мной. По телу прокатилась волна спокойствия и расслабления. Улегшись лопатками на мягкий подлокотник дивана, я нашла ладонь Броумера и со всей искренностью призналась: - Мне тебя очень не хватало. - Мне тебя тоже, Скаер. Все, что происходило далее, смазалось в моей памяти подобно зажеванной киноленте. Мы не заметили, как поначалу невинное прикосновение пальцев позволило им переплестись в крепкий замок, который уже нельзя было разорвать своими силами. Катон придвинулся ближе. Его свободная рука медленно огладила мое бедро, скользнула на талию и обратно, повторяя трюк, пока внезапно не оказалась под домашней кофтой – в том самом месте, где находился продолговатый шрам после драки с Миртой. Он действовал неспешно, аккуратно и ненавязчиво. Может, опасался, что расторопными действиями напугает меня, или же, напротив, хотел растянуть момент первой близости, о котором пять месяцев назад мы не смели и мечтать. Торопиться не имело смысла. Сейчас в нашем распоряжении была целая ночь. Короткий неуловимый поцелуй в уголок губ стал наживкой, на которую я безоговорочно клюнула. Катон выжидал, медленно исследовал ладонью мое тело, пока не наткнулся на ткань поддерживающего топа под кофтой. Его глаза смотрели дразнящее и сверкали языками пламени, что извивались в камине на углях. Мне стало жарко. - Поможешь? – вырвалось дрожащим полушепотом. Вопрос не требовал пояснений. Избавив меня от верхней одежды, парень заодно сдернул с моей макушки тугую резинку, позволив волосам вихрем упасть на оголенные плечи. Он засмотрелся. С такой нежностью провел костяшками пальцев по моей щеке, что я, поначалу смутившись, нахмурилась и мотнула головой. - Не прячься от меня, - попросил Броумер осипшим, будоражащим голосом, от которого по моей коже рассыпались волны мурашек. Зарывшись пятерней в копну волос на моем затылке, чтобы я не сумела отпрянуть, он приблизился вплотную и с придыханием коснулся моих губ своими, вовлекая в сладкий, тягучий поцелуй. И тогда… тогда я поняла, что если сегодня Катон будет ночевать на коврике, то однозначно не один. Поцелуй разгорался ярче, подражая пламени в камине; становился настойчивее и пьянее, призывая нас позабыть о робости и посоревноваться в умении обращаться с языком. Подцепив как никогда лишнюю сейчас футболку, я задрала ее вверх и оторвалась от желанных губ, чтобы нетерпеливо прошептать: - Теперь твоя очередь. Не прошло и секунды, как футболка Катона отправилась на пол, где уже лежала смятая в комок кофта. Очень скоро к ним полетели домашние штаны с носками, а потом… мы несколько притормозили с раздеванием друг друга. Внезапно в хмельные головы пришло осознание, что следующий предмет одежды, каким бы он ни был, выдернет все цепи самообладания с корнем. Дальше только падать. Нам не впервой было видеть друг друга в нижнем белье - когда-то Броумеру даже доводилось обрабатывать мои раны, - но сейчас все ощущалось намного острее, будто некто выкрутил ползунки рецепторов на максимум. Я не знала, что испытывал Катон, повторяя ладонью изгиб моей талии и поднимаясь выше к груди, но сама потихоньку плавилась от горячих прикосновений, позволяя напарнику перехватить инициативу. Его осторожные поцелуи стали гораздо смелее и незаметно перетекли с моего плеча на шею, вытягивая изо рта неприличные вздохи. Я не заметила, как снова оказалась на спине, зажатая между разгоряченным телом и мягкой обивкой дивана, извиваясь как змея, покорно вытягивая шею и отчаянно желая сократить последние крохи пространства. После очередного головокружительного поцелуя в мочку уха, я не сдержалась и позвала парня по имени, чуть оттянув его отросшие волосы на затылке. Мы столкнулись глазами, в которых отпечатались эмоции друг друга – пьянящее возбуждение, эйфория, безмерная привязанность и страх, что все может растаять с ранним пробуждением. В глубине души мы до сих не верили, что наша история, зародившаяся на арене 74-ых Голодных Игр, подошла к концу. - Я больше не хочу терять тебя, - с хрипотцой произнес Катон. - Не потеряешь. Ты никогда больше меня не потеряешь, даю слово, - ответила я, одарив его тем самым взглядом, словно кроме него для меня больше никого не существовало. – Но сначала я бы все же хотела узнать, на что ты способен без одежды, а то столько разговоров было… Усмехнувшись краем губ, парень шутливо укусил меня за подбородок, чувственно поцеловал в шею, в ключицу и решительно спустился ниже, спуская лямки спортивного топа, чтобы на деле показать, чего стоили его обещания. Слетели последние тряпки, жалобно заскрипели пружины дивана, а комнату наполнили жаркие, томные вздохи, срывающиеся на стоны удовольствия. Доверяя Катону как никому другому, я расслабилась в его руках, растворилась в приятных, распаляющих жажду ощущениях и окончательно вытолкнула из головы внутренний голос, который на прощание обозвал меня распоследней лгуньей.

***

Меня разбудил тихий скрежет металлических деталей - знакомый звук из прошлого, которое бы я хотела позабыть. В спальне, освещенной одним лишь маленьким светильником на дальней тумбе, царила прохлада и неуютный полумрак. На краю широкой кровати, сгорбившись над своей спортивной сумкой, сидел Катон. - Что ты там делаешь? - спросила сонным голосом, приподнявшись на локтях. - Да так, ничего, - он отмахнулся, нарочно поворачиваясь так, чтобы загородить собой сумку. - Спи, я сейчас тоже лягу. Любопытство взяло верх. Придерживая край одеяла на груди, я подползла ближе и осторожно заглянула парню через плечо, заметив в его руках небольшой пистолет, похожий на тот, с которым нас когда-то учила обращаться Беллона. - Зачем ты взял с собой оружие? Катон тяжело вздохнул и выдержал томительную паузу, длившуюся около минуты. Взвесив пистолет в ладони, он, не оборачиваясь, произнес: - Мне здесь не место, Скаер. Сейчас все, может быть, и спокойно, но вскоре жители поймут, кого ты приютила в своем доме. - И кого же я приютила? - Профи, - ответил он совершенно спокойно и, нагнувшись, потянулся к сумке, чтобы спрятать оружие. - Того самого, который убивал маленьких детишек на арене, помнишь? В области сердца болезненно кольнуло. Если раньше любое напоминание о том, кем на самом деле был Катон, пробуждало внутри отрицание, злость или желание всячески его защитить, то сейчас я уже не могла прочесть свои эмоции. Мне было горько. Возможно, потому что, оправдывая его поступки, я предавала ту самую наивную девчонку из прошлого, часть которой до сих пор жила где-то внутри меня. - Никто тебя здесь не тронет. - Почему? Думаешь, ты им запретишь? - спросил Броумер, развернувшись ко мне вполоборота. Во мраке спальни черты его лица особенно ужесточились. - Даже если и так, мне не нужна такая защита. Я не хочу, чтобы ты закрывала меня грудью всякий раз, когда какой-нибудь придурок посчитает, что я должен ответить за совершенные на арене убийства. Вот поэтому мне нужно оружие. - Ты преувеличиваешь, - я упрямо тряхнула головой. - Вспомни третий: там никто не показывал на вас с Хэймоном пальцем. - Там велись боевые действия. Мы были для бунтовщиков слишком полезны, чтобы отказываться от нашей помощи. - Катон потупил взор, видимо, вспомнив, к чему привела такая помощь. - Здесь все иначе. Да, люди немного успокоились, но чтобы забыть о Голодных Играх, им потребуется не один год. Желчь никуда не делась. Не спорь, я знаю, о чем говорю. «Откуда ты знаешь?» - напрашивался вопрос, но я вовремя прикусила язык. Сейчас у Броумера было не самое лучшее расположение духа. - Если хочешь, мы можем переехать в любой другой дистрикт. Вряд ли тринадцатый откажет мне, если я попрошу. - Нет, - он решительно покачал головой. - Бегать мне тоже осточертело. Хочется, наконец, осесть где-нибудь и передохнуть. Двенадцатый не самое плохое место, если ты будешь рядом. Я ласково скользнула ладонью по его оголенному плечу и вверх к шее, касаясь короткой щетины кончиками пальцев. Кожа до сих пор горела от жарких поцелуев, которыми Катон исследовал неизведанные участки моего тела. Нам еще многое предстояло наверстать. - Пойдем спать. Погасив свет, парень улегся рядом со мной, занырнув под общее одеяло. Спальня отапливалась ничуть не хуже гостиной, поэтому мы притиснулись вплотную не столько из необходимости, сколько из желания касаться друг друга. Устроившись на широком плече, я положила руку на грудь Катона и прислушалась к успокаивающему, глубокому биению его сердца. Броумер тем временем медленно вычерчивал пальцами узоры на моей спине. Сон не шел к обоим. - Я все думал, что тебе подарить. - О чем ты? – я чуть приподняла голову, чтобы отыскать голубые глаза, отливавшие в сумраке холодным блеском. - У тебя ведь сегодня День рождение, - неуверенно пояснил Катон. – Точнее уже было, вчера. - Откуда ты узнал? Я даже подготовительной команде не говорила. - Мне сообщили где-то две недели назад, - он нахмурил брови, отчего на его переносице прорезались морщинки. – Ты не находишь странным, что все так совпало? Как-будто тринадцатый специально подстроил нашу встречу ровно в твой праздник. - Если ты прав, то, наверное, это первый раз, когда мне захотелось их поблагодарить. - Получается, я - твой подарок? - он хмыкнул. - Надо было повязать себя красной ленточкой. - Ты и без ленточки хорош. - Рад, что ты это признала, - ладонь парня уверенно поползла вниз по моей спине, пересчитывая позвонки, - но я бы все-таки хотел, чтобы ты прокричала это вслух. Не успела я ответить, как оказалась перевернутой на лопатки, а мои руки предостерегающе легли на грудь наглеца. От подобной близости голова пошла кругом, но тело еще помнило прошлый слегка болезненный опыт и требовало отдыха. - О нет, притормози. С меня сегодня достаточно... телодвижений. Не забывай, что ты имеешь дело с новичком. Он разочарованно вздохнул и завалился на спину, отчего пружинный матрас издал жалобный скрип. После пары минут, проведенных в неясном молчании, он пробормотал что-то вроде «раз уж мы все равно не спим» и, приподнявшись к изножью кровати, вытянул из своей сумки футляр величиной в два локтя. Включив лампу на прикроватной тумбочке, я разглядела, что футляр был сделан из дерева; на массивной, покрытой лаком крышке выступали ромбовидные узоры, а сбоку была прикреплена маленькая металлическая табличка с моим именем. - Что-то это мне напоминает, - я положила ладонь на шероховатый корпус, чтобы удостовериться, что глаза меня не обманывают. - Нет, вряд ли. Ты меня разыгрываешь, да? Катон криво усмехнулся. Он выглядел очень довольным собой, когда произнес: - А ты открой и посмотри. - Сомневаюсь, чтобы тебе так просто их отдали. - Да открой уже коробку, сама убедишься. - Ладно, я открываю. - Хорошо, давай. Несколько секунд игры в гляделки было недостаточно, чтобы понять, обманывал ли меня Броумер. И не зря. Когда я откинула крышку, то обнаружила на синем бархате два кинжала с черными кожаными рукоятками, которыми отмечали оружие Голодных Игр. Материал чуть поизносился, покрылся царапинами и отметинами боя, но металл остался таким же гладким и смертоносным, как и в день нашего знакомства. Будь передо мной сотни похожих клинков, я бы сумела отыскать среди них те самые, с которыми прошла через все сражения на арене, включая финальный бой с переродками. - Ты вечно носилась с ними на Играх, вот я и подумал, что тебе захочется получить их обратно. Когда-то я сильно завидовала тому, что у Ангера имелся целый ящик оружия, которым он крайне редко пользовался по назначению. Пока я не доросла до «ясельных тренировок», метательные ножи оттуда видели свет только в случае, когда требовалось начистить целое ведро рыбы. В том же ящике валялись покрытый пылью меч и два кинжала с щербинами на лезвии, оставленными ржавчиной. По достоинству деда ценил только длинный охотничий лук, о котором заботился с должным уважением, исправно меняя тетиву и смазывая воском древесину. Сейчас, проведя пальцем по заточенному краю металла и гравировке с числом «74», я начала немного понимать Ангера, поэтому закрыла футляр, так и не насладившись тяжестью оружия в ладони. У меня появился свой «пыльный дальний ящик», пусть и небольшой. - Не угадал? - нахмурился Катон. - Видимо, сестра все же была права, когда сказала, что дарить девушке оружие не самая лучшая затея. Получается, он рассказал обо мне своей семье? Это было неожиданно... и очень приятно. - Надо было прикупить какой-нибудь соблазнительный костюмчик, - продолжил парень как ни в чем небывало. - Еще до 74-ых Игр в Капитолии набирали популярность прозрачные купальники. Тебе бы пошло. - Можешь не продолжать, - я подняла одну ладонь в предупредительном жесте, окончательно смутившись. - Подарок отличный, правда... Руки снова легли на гладкую, покрытую тонким слоем лака крышку и отодвинули футляр вбок, чтобы он не вставал между нами преградой. - Но он напоминает тебе об Играх? - Дело не в этом, просто... мне кажется, что им пора на покой. Как и мне. Как и нам обоим. Может, пора послать всех куда подальше и попробовать пожить обычной скучной жизнью, как это принято в нормальных семьях? Без убийств, без Голодных Игр и дурацких политических интриг, в которых я все равно ничерта не смыслю. Броумер придвинулся ближе, легонько сжал мои пальцы в своих широких ладонях, которые с внутренней стороны покрывали мозоли, а с внешней - бледные следы от мелких царапин и заживших ожогов. Пять месяцев назад они такими не были. - Будет непросто, - парень ответил мне усталой усмешкой. - Моя семья последние десять лет не тянет на образец для подражания. - Значит, будем учиться вместе. Я вот выросла в лесу. Считай, что вообще семьи не видела. - Ты ведь жила со своим наставником, да? - спросил Катон, припомнив наш давний разговор по душам в третьем дистрикте. - Мне бы хотелось узнать о том, каким он был. Судя по всему, ты очень его уважала. Лед медленно тронулся, оттаивая под первыми весенними лучами солнца. Я потянула парня за руки, приглашая лечь рядом, и прижалась к его крепкому торсу спиной и ягодицами, намеренно показывая, как мне не хватало его тепла. В последний раз мы так засыпали на тесной скрипучей койке, скрытой за грязной шторкой, пока за стенами медицинского центра раздавались взрывы. Со временем звуки бойни притупились, а страхи вытеснили воспоминания о том, как горячие пальцы неловко пробирались под мою одежду, оттягивая резинку штанов. Мы были слишком сильно напуганы, чтобы беспокоиться о том, что нас кто-то может застукать, и нуждались друг в друге как никогда. Возможно, потому что оба предчувствовали миг расставания, ведь уже на следующий день меня в наручниках сдали миротворцам как преступницу. Все последующие месяцы, ложась спать в тюремной камере или в тесной комнате в бункере тринадцатого дистрикта, я с горечью скомкивала холодные простыни, понимая, что та самая ночь перед штурмом могла быть для нас обоих последней. Никогда еще я не была так рада тому, что ошибалась. Мы начали все с чистого листа. Вместе ступили на дорогу моего детства, которая виляла меж тренировок, строгого воспитания и глупых подростковых выходок, и постепенно дошли до Жатвы 74-ых Голодных Игр, а оттуда и до нашей первой встречи на параде трибутов. Разговор перетекал с одной темы на другую, пока не перерос в нечто более откровенное, что расположило Катона приоткрыть тяжелую дверь в прошлое своей семьи. С охотой рассказав мне о сестренке и матери, парень сам не заметил, как начал вспоминать отца и затрагивать темы, о которых я боялась спрашивать его напрямую. Он открывался мне - с трудом, не сразу, с опаской касаясь острых углов и пряча за иронией ворохи переживаний, - но открывался. Ночь оказалась слишком коротка, чтобы побороть всех демонов прошлого, но она стала хорошим началом и впервые за долгое время позволила нам с надеждой взглянуть на будущее. Уже к утру, когда ночное небо за плотными шторами стало чуть светлее, а дрема крепко окутала наши головы, я тихонько произнесла: - Катон, могу я попросить тебя кое о чем? - Не спрашивай глупостей, - пробормотал он сонным голосом, уткнувшись лицом в мои волосы. – В ближайшие дни можешь эксплуатировать меня как угодно. - Сходишь завтра со мной в одно место? Для меня оно очень много значит… - Сходим, Скаер, а теперь спи. Хватит на сегодня воспоминаний.

***

Следующий день выдался морозным. Окрестности дистрикта накрыло толстенным белоснежным покрывалом, что причудливо искрился в свете золотистых лучей солнца. На ярко-голубом небе изредка показывались перистые облака, словно мазки белой краски, оставленные жесткой кистью художника, чтобы разбавить насыщенный градиент. Особенно неземными при свете дня казались лиственные деревья, чьи ветви «нарядились» в снежные одежды, укрываясь от беспощадной зимней стужи. Они напоминали хрупкие скульптуры, вся сказочная красота которых могла развеется по ветру от любого неосторожного касания лыжной палки. По несчастливой случайности Катону нравилось стряхивать с деревьев снег именно в тот момент, когда я оказывалась прямо под ними. - Боги, ты как маленький ребенок! – вскликнула я не без возмущения, вытряхивая из-за шиворота холодные снежные комья. – И зачем ты только увязался со мной! - Ты сама меня позвала, если не помнишь. Стряхнув с шапки назойливые снежинки, я обернулась вокруг своей оси, насколько позволяли надетые на ноги снегоступы. Мой грозный взгляд, который должен был осадить парня, подействовал ровно наоборот. - Ты какая-то слишком серьезная, - сказал он, нагоняя меня мелкими шажками. – Может лучше расскажешь, где мы сейчас? Прошло уже больше двух часов, как мы вышли из дистрикта. Такими темпами мы вряд ли успеем вернуться обратно до темноты. Катон правильно определил время. Судя по движению солнца, мы продвигались довольно медленно, иначе бы дошли до желаемого места еще полчаса назад. Все же надо было вставать раньше, а не валяться до позднего утра, наслаждаясь ленивыми объятьями под одеялом. - Я хорошо знаю этот лес, не заблудимся. - Точно, - он не удержался от ехидной усмешки. - Как я мог забыть, что забрал себе лучшего следопыта Голодных Игр. Мы двинулись дальше. Пласты снега с хрустом проседали под тяжестью первопроходцев, пока те медленно скользили меж деревьев, оставляя за собой две длинные непрерывные колеи. У Катона, который сегодня впервые в жизни надел на ноги снегоступы, колея была кривой и ломанной, будто у человека, сделавшего ее, имелась лишняя нога. Но несмотря на сложности в начале пути, парень довольно быстро освоился; он старался не отставать, даже когда я прибавляла шагу, чтобы по знакомым отметинам понять, в правильную ли сторону мы движемся. Приятно было снова чувствовать его плечо рядом со своим. До сих пор я не понимала, как сильно скучала по ощущению уверенности, что в случае опасности напарник обязательно прикроет тебе спину. Смущало лишь одно: впервые я рассматривала лес, который до Жатвы считала своим домом, как место, где меня может подстерегать опасность. Чувство ностальгии слилось с настороженностью и необъяснимой тревогой. Вернуться в прошлое, покрытое тоской и мраком, в действительности оказалось очень страшно, и страх развивался тем сильнее, чем ближе мы становились к месту, которое раньше я называла своим домом. - Ты помнишь, как мы впервые встретились? - неожиданно спросил Катон. Он плелся за моей спиной, сообразив, что легче использовать уже готовую колею. - Когда я чуть не воткнула тебе нож в руку? – постаралась сказать как можно небрежнее. - Нет, я говорю про нашу самую первую встречу – сразу после парада трибутов, когда нас увезли с площади. Твоя команда тогда закатила такое грандиозное шоу, что никто не заметил, как бесстрашную Скаер Эшфорд силком отцепляют от поручней на колеснице. Снегоступы внезапно стали непреодолимо тяжелыми. Я замерла, со страхом цепляясь глазами за знаки, которые указывали, что искомое нами место находилось намного ближе, чем я надеялась. Все же два часа в пути оказалось недостаточно. - Ты была напугана, - раздался поблизости голос Катона. – И сейчас ты тоже боишься, поэтому огрызаешься на меня по любому поводу и без. Думаешь, я ничего не вижу? Я же не слепой, Скаер. Уверенное прикосновение к плечу вывело меня из краткого оцепенения. Парень встал передо мной и стянул шарф на подбородок, открывая спокойное лицо, которое портили хмурые складки меж бровей. Взгляд оставался ясным и пронзительным. У меня не получилось бы от него спрятаться, даже если бы я этого хотела. - Здесь похоронено мое прошлое, - с трудом вырвались первые слова, которые постепенно переросли в торопливую, сбитую речь. – Я почему-то думала, что готова, понимаешь? Думала, что уже давно смирилась с его смертью и мне хватит сил вернуться, но чем дальше мы идем, тем только хуже, - я нервно качнула головой не в силах отмахнуться от навязчивых мыслей. – Этот лес – все здесь напоминает о нем, будто он жив и сейчас наблюдает за нами… будто он до сих пор ждет моего возвращения с арены, читая свою треклятую нудную книжку… Катон тихо позвал меня по имени. Его прежняя уверенность обратилась растерянностью, которую испытывал всякий мужчина, столкнувшийся с женской слабостью. Однажды он меня уже такой видел, и тогда я сама подсказала ему, как мне следует помочь. Сейчас помочь мне не мог никто. Дверь была близко, но страх встретиться с тем, что находилось за ней, побуждал меня все чаще оглядываться на колею, ведущую обратно в дистрикт. «Мы можем попробовать в другой раз», - ворвалась в голову мысль, которая подарила мне облегчение. Я бы призналась об этом вслух, если бы Броумер не перечеркнул все мои переживания горьким признанием: - Мой дистрикт практически разрушен, - он прикрыл веки, чтобы набраться сил, и сказал следующее: - моя семья отдала все имущество повстанцам ради места в лагере беженцев, а брат до сих пор находится под следствием в Капитолии, потому что я отказался давать показания в его защиту, - он открыл глаза, в которых угадывалась болезненная решимость и капля жгучей ненависти к самому себе. - Я почти убедил себя в том, что кроме тебя у меня нет причин покидать свою семью, но это не правда. На самом деле я сбежал. Я - слабак, Скаер, еще похуже тех, что были на арене. Я бросил свой дистрикт, сестру, мать, брата, потому что ничего так не хотел, как сбежать от прошлого. Мои неловкие объятия прервали его речь. Я прижалась к парню настолько близко, насколько позволяла мешковатая зимняя одежда, и уверенно произнесла: - Я помогу тебе. - Перестань, Скаер, не надо утешать меня, - он сделал попытку отойти. – Это моя семья. Я сам должен нести за них ответственность… - Ничего ты не должен, - в моем голосе прорезались стальные ноты. – Когда до тебя уже дойдет, что не обязательно бороться со всем в одиночку. Это не слабость, и ты никакой не слабак. Не надо больше никому ничего доказывать. Разреши мне помочь, пока я еще могу на что-то влиять, Катон. Хватит упираться. Лес охватила гнетущая тишина, разбавляемая гулом ветра. Парень раздумывал над моими словами с хмурой маской, которая изредка трескалась от противоречивых эмоций. В конце концов он сдался и нерешительно кивнул; ткнулся носом в мои волосы, торчащие из-под шапки, и приобнял меня за плечи, делясь своим теплом. Дышать сразу стало легче. Мы простояли так не одну минуту, прежде чем Катон сказал: - Одно условие, Скаер, - он чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. - Ты сделаешь то, ради чего мы проделали такой путь. Не завтра, не через неделю, а именно сегодня, потому в следующий раз мне будет слишком лень снова тащиться сюда. Заметив на его губах намек на улыбку, я изобразила возмущение и шутливо пихнула его кулаком в грудь. - Это шантаж! - Называй как хочешь. Пора привыкать к тому, что твой парень тот еще засранец. Сердце дрогнуло и забилось чаще, разогревая кровь и сгоняя с кожи колючий холод. Я бы не придала значения глупым, брошенным вскользь словам, если бы Катон не подкрепил их серьезным взглядом, в котором я прочла отражение собственных мыслей. Он догадался об истинной причине, почему мне понадобилась его помощь сегодня. Догадался раньше меня самой, поэтому так настойчиво просил довести начатое до конца. - Копать придется долго, - сказала я после затянувшегося молчания. Выражение лица Броумера смягчилось. Он ухмыльнулся и ловким движением вытащил из-за спины прикрепленную к рюкзаку лопату с короткой ручкой. - Для этого ты меня сюда и притащила. Только скажи, сколько нам еще идти. Хотелось бы управиться до темноты. Я оглянулась по сторонам. Двадцать ярдов от перекошенной лиственницы, четырнадцать - от старого пня, который сейчас покоился под снежным холмом. Деда не напрасно тренировал меня ориентироваться в лесу с закрытыми глазами. Я инстинктивно чувствовала, что нахожусь в правильном месте. - Мы уже пришли, - я схватилась за черенок своей лопаты и погрузила ее в снег, наглядно показывая, откуда стоит начинать раскопки. - Берлога прямо у нас под ногами. - Тогда не будем задерживаться. Скрытые под твердой коркой сугробы оказались рыхлыми и податливыми. Позабыв о холоде, мы быстро преодолевали дюйм за дюймом, пока не наткнулись на промерзший пласт снега в самом низу. Сквозь белое полотно показались опавшие гнилые листья, увядшая трава и комья грязи. Здесь пришлось провозиться дольше. Мы уже изрядно вымокли к тому времени, как солнечный диск начал опускаться к горизонту, но все же сумели расколоть твердый лед и добраться до земли. Лезвие моей лопаты с глухим звуком стукнулось о деревянные доски. Я распахнула люк, заглядывая в чернеющий проход, куда уводила прибитая к стене лестница, и застыла на самом краю, не решаясь сделать шаг навстречу своему прошлому. - Ты справишься, - вполголоса сказал Катон, напоминая о своем присутствии. Ответив рассеянным кивком, я взяла протянутый фонарик и с благодарностью сжала мужскую ладонь, способную согреть даже сквозь плотную ткань перчатки. Я не готова была отпустить ее и, повинуясь необъяснимому порыву, прильнула к губам напарника, вкладывая в сумбурный и глубокий поцелуй все чувства, которые не могла выразить словами. Броумер ответил намного сдержаннее, чем я ожидала; спустя пару секунд он мягко разорвал поцелуй, оставив на коже невидимый след от горячего дыхания. Именно тогда я осознала, что его руки покоились на моих плечах, удерживая от попыток сократить пространство между нами. Взгляд парня чуть помутился, но не утратил осознанности. - Ты справишься, - повторил он свои слова, - а я тем временем подожду тебя здесь. Хорошо? - Да, - выдавила с огромным трудом. – Да, я справлюсь. Первая перекладина стала тем самым рубежом, который преодолеть было страшнее всего. Ноги будто окаменели, отказываясь переступать с одной деревянной жерди на другую и желая как можно скорее вывести хозяйку на свежий воздух. Никогда еще лестница, с которой я в детстве спрыгивала за секунду, не казалась мне такой ужасающе длинной, но стоило об этом подумать, как ботинки тут же ступили на твердую поверхность. Доски отозвались жалобным скрипом. Я сделала несколько нерешительных шагов, разгоняя мрак в помещении блеклым лучом фонарика. Берлога погибла вслед за своим хозяином. Без должного ухода она заросла паутиной и пылью и больше напоминала грязный холодный погреб, что вразброс заполонили книги, инструменты и кухонная утварь. Глаза цеплялись за знакомые вещи: вот старенький экран и кассеты с обучающими материалами, с которыми я засиживалась вечерами напролет; вот тот самый набитый оружием «пыльный дальний ящик», открытый нараспашку; а вот висящие на стене удочки и снасти, которые мы раньше брали с собой на озеро, чтобы наловить рыбы. Мне не верилось, что с тех пор, как мы с дедой в последний раз сидели на берегу озера, прошло всего полгода. Сейчас мне казалось, что нас с прежней Скаер разделала целая жизнь. В той жизни она была по-настоящему счастливой, пусть и не умела ценить тех маленьких радостей, что оберегали ее от внешнего мира. Как мне рассказал Гейл, перед самым финалом Голодных Игр миротворцы привезли Ангера в дистрикт, чтобы подтвердить его личность у торговцев, с которыми тот мог иметь дело. Среди жителей быстро расползлись слухи: кто-то клялся, что тогда мой дедушка еще был жив, а кто-то утверждал, что в нем не было ни кровинки, а во лбу зияла дырка от огнестрельного ранения. Похоронили его уже позже, когда закончилась первая волна восстаний, и тринадцатый взял под контроль половину Панема. Правду о его смерти мне не раскрыли до сих пор. Представители тринадцатого уверяли, что не имеют к убийству дедушки никакого отношения. У меня не было оснований не доверять им, кроме слов одного человека – президента Сноу, который в течение долгих лет искусно кормил ложью жителей своей страны. Что ему мешало обмануть и меня тоже? Ничего. Он хотел жить, поэтому вполне логично, что Кориолан использовал любые уловки, чтобы переманить меня на свою сторону. Все складывалось против него, но сомнения, будь они неладны, все равно изъедали мою голову день ото дня. Я думала, что когда вернусь в берлогу, то отыщу хоть какую-то подсказку, которая развеет мои опасения, но чувствовала себя еще более потерянной, чем прежде. Я хотела домой. В свой новый дом в деревне победителей, где впервые за долгое время ощутила покой и тепло. Здесь мне делать было больше нечего. Я так быстро направилась к лестнице, что по невнимательности запнулась о какую-то книжонку, валявшуюся полураскрытой посередине помещения. Темно-синий переплет показался знакомым. Нагнувшись, я перевернула обложку и затаила дыхание, признав в потрепанном сборнике любимый томик Ангера, который тот обычно зачитывал вслух перед сном. Книга представляла собой сборник с цитатами на все случаи жизни. Мне он представлялся слишком скучным и заумным, но деда мог по часу рассуждать над одной только строчкой, выискивая скрытый смысл там, где на первый взгляд его не было и быть не могло. Возможно, он так сильно ценил эту книгу, потому что ее подарил ему старый друг, который «погиб, сражаясь с Капитолием за свои идеалы». Кажется, его звали Жозеф? Чтобы удостовериться, я коснулась первых страниц, которые по какой-то причине склеились меж собой. Аккуратно надорвав краешек, я потянула лист на себя и обнаружила в потайном кармашке сложенное в несколько слоев письмо, исписанное мелким торопливым почерком. Но гораздо сильнее мое внимание поглотила выведенная на обложке размашистая подпись, состоящая из пары строчек: Моему старому другу Гарену от Жозефа Броумера Пусть твой разум всегда верно служит твоему делу Похоже, нас с Катоном вечером ждет интересный разговор. Я решила не ломать голову пустыми домыслами и раскрыла выпавшее из книги письмо прежде, чем меня начали терзать сомнения. Сделав глубокий вдох, я быстрым движением утерла скатившиеся по щекам слезы и принялась за чтение, желая раз и навсегда распрощаться со своим прошлым. Здравствуй, Скаер. Если ты нашла это письмо, то я, должно быть, уже мертв. Я написал его не для того, чтобы ты искала виновных в моей смерти. Теперь тебе не хуже меня известно, что месть не приносит облегчения, да и гиблое это дело - мстить за старика, которому давно было пора на покой. И не смей горевать по мне. Я не стою твоих слез, поняла, девочка? Я очень плохо поступил с тобой, очень много от тебя скрывал. Пора бы тебе узнать правду. Все началось лет двадцать назад. Меня тогда еще звали Гарен, и я занимал высокий пост при академии миротворцев во втором дистрикте. Одной из моих прямых обязанностей была подготовка молодых ребят, отличившихся на этапе обучения, к участию в Голодных Играх. Я показывал им, как выживать в суровых условиях, тренировал их сражаться и убивать, отбросив жалость. Да, девочка, именно я делал из них профи, которых ты всегда так презирала. Пусть меня это никак не оправдывает, но я работал в академии не по собственной прихоти, а чтобы добывать информацию для повстанцев из тринадцатого дистрикта, о которых ты уже наверняка знаешь. К тому времени у меня была семья: два взрослых сына - Сенека и Гобер, которые рвались проявить себя и по дурости попались на удочку тринадцатого. В отместку мне Гоберу передали задание, от которого я отказался. Если коротко, он должен был выкрасть из лаборатории при академии какие-то испытательные образцы - тогда я еще слишком мало знал о том, что это такое, - но едва не попался. Дурень был слишком неопытным и сильно наследил, подвергнув нашу семью опасности. Я сразу понял, что нам надо бежать из дистрикта. Какие-то связи у меня были, поэтому мы с Гобером в ту же ночь сорвались на экспресс и уехали так далеко, где могли бы укрыться и от Капитолия, и от повстанцев. Тогда я потерял своего старшего сына. Оказалось, Сенеку завербовали уже давно. Ему приготовили место в столице, поэтому, воспользовавшись случаем, он бросил нас прямо на перроне, оставив записку в знак прощания. В живую мы с ним больше никогда не виделись. В двенадцатом жизнь пошла лучше, спокойнее. Твой отец познакомился с Шеннон, и через год на свет появилась ты. Я все никак не мог понять, почему повстанцы так легко оставили нашу семью в покое, а потом узнал, что Гобер в тайне поддерживал с ними связь вместо меня. Все вскрылось после смерти Шеннон, когда тринадцатый дал ему задние использовать украденный препарат на собственном ребенке. Клянусь, девочка, я не знал, что все это время он хранил у себя ампулы. Я надеялся, что он образумился. Думал, что повстанцам мы больше без надобности... но все сложилось как сложилось. Мне пришлось спрятать тебя. Еще по приезде в дистрикт я соорудил в лесу нашу с тобой берлогу, чтобы скрыться, если кто-то прознает в нас с Гобером беглецов из второго. На мое счастье, твоему отцу на тот момент о ней было неизвестно. Не знаю, отправился ли он в Капитолий по поручению тринадцатого или вконец сдурел на почве мести, но одно могу сказать точно - на казни по случаю смерти распорядителя не было моего сына. Гобер жив, Скаер. Все это время он наблюдал за тобой и, как только утихнет буря, придет к тебе, чтобы вернуть свою семью. Я больше не имею права решать за тебя; могу лишь просить, чтобы ты была осторожна. Слушай свое чутье, девочка моя. Слушай сердце и не повторяй моих ошибок... Громоподобный выстрел, раздавшийся снаружи, разбил ледяной кокон, сковавший мою грудь, и заставил сердце пуститься вскачь. Обнаружив себя на полу в окружении разбросанных книг и мусора, я сорвалась с места и за несколько секунд вскарабкалась по лестнице, выныривая из темной берлоги навстречу угасающему в сумерках свету. Катон стоял твердо, вскинув пистолет, как выученный с отличием миротворец. Напротив него на расстоянии двадцати ярдов находился взрослый мужчина с темной коротко стриженной бородой. Воткнув лыжные палки в снег, он поднял ладони, показывая, что у него нет злых намерений, и неторопливо двинулся к нам навстречу. Заняв место возле напарника, я мягко положила руку на его пистолет, глазами умоляя не наделать глупостей. Он понял. Пусть и неохотно, но убрал оружие, сняв прицел с незнакомца. Тот в свою очередь опустил ладони и остановился в десяти ярдах от нас, будто враз наткнулся на невидимую преграду. Угловатые черты его лица, прямой благородный нос и торчащие из-под шапки завитки делали его слишком похожим на Ангера, разве что на тридцать лет моложе. В карих глазах, вокруг которых рассыпались мелкие морщины, бушевала неистовая буря, ураган противоречивых эмоций - интерес и растерянность, сожаление и радость, раскаяние и твердая уверенность в собственном решении. Он улыбнулся и произнес те самые слова, которые я отчаянно мечтала услышать, грезя о счастливом детстве в кругу любящей семьи, - слова, которые стали для меня самыми разочаровывающими в жизни: - Я так горжусь тобой, дочка.