Ничего личного, я просто хочу все изменить

- Наверное, сегодня последний день, когда я могу разговаривать с вами. Вы же уже знаете, что я хочу сделать, и, надеюсь, поддерживаете меня… - тихо вымолвила с тяжелым вздохом, - потому что мне очень нужна ваша поддержка. Унылое завывание бродяжных собак, которых Сальная Сей не сумела словить на мясо в свою отвратную похлебку, нагоняет на спящее кладбище больше жути. Возможно, когда-то в прошлом здесь следили за порядком, но сейчас большинство надгробий, наполовину скрытых в земле, поросли густым мхом, деревянные кресты превратились в труху, а молодые сильные деревья проросли сквозь могилы, оттесняя кованные оградки набок. Без должного ухода это место давно превратилось в самую гиблую дыру дистрикта двенадцать. Штаны безнадежно испачкались в сырой земле, а ноги гудели от напряжения, пока я сидела перед двумя могилами, скрываясь под тенью раскидистого кустарника. Я бы ни за что не ушла отсюда ни на минуту раньше того, как первый солнечный луч коснется горизонта, потому что в последний раз могла быть так близко к своим родителям. В последний раз могла излить наружу все страхи и переживания перед, пожалуй, самым сложным поступком в своей жизни. - Если вы на самом деле слышите меня, то знайте, что я делаю это ради вас, - слова вылетают торопливым шепотом. - Вы не заслужили того, как с вами обошлись. Я должна попытаться все исправить. Пальцы старательно счищают грязь с перекошенной могильной плиты отца и укладывают маленький белый цветок примулы на надгробие матери – трибуту пятьдесят восьмых Голодных игр, как гласила витиеватая надпись на сером граните. Маленький ритуал, который стал для меня обязательным, был совершен. - Пэйтон, гаденыш малолетний! Если это опять ты, то я поймаю тебя и выпорю на главной площади! – хрипло кричит старый смотритель, разрезая ночной мрак лучом фонарика. Чертыхнувшись сквозь зубы, ниже пригибаюсь к земле, чтобы случайно не попасться треклятому старику на глаза. Потрепанный рюкзак и инструменты внутри предательски гремят, но, к моему счастью, старик был глуховат на оба уха. Обычно он не показывал своего кривого носа из конуры на окраине кладбища, предпочитая лишний раз не морозить кости, разве только чтобы проверить капканы Сальной Сэй. Кто бы ни был этот Пэйтон, он знатно потрепал смотрителю нервишки, раз тот решил сделать ночной обход. Между тем зрение у старого ворчуна сохранилось на удивление острым, чтобы приметить мою каштановую копну волос среди высокой травы. Пора было уходить. Кидаю прощальный взгляд на две одинокие могилы на этом запустелом кладбище и срываюсь на бег в спасительную темноту деревьев, подальше от смотрителя и его назойливого фонарика. Никто не должен был заметить меня раньше срока. Для них я не существовала. Я давно перестала считать, сколько раз приходилось перебираться через электрический забор, ограждающий дистрикт-12 от леса и его диких обитателей. Прекрасная защита, если верить всему, что говорят миротворцы, а на деле – обычный заборчик с натянутой проволокой и ярко-красной табличкой «Высокое напряжение». Все на благо жителей города, конечно. После преграды передо мной расстилается широкая полоса леса, словно стена, которая бы не позволила подступиться какому-нибудь проходимцу, возомнившему себя излишне храбрым. Ночью густые ветви деревьев приобретали зловещий облик и гуляли под порывами ветра, шурша листвой. Наверняка матери в дистрикте рассказывали своим маленьким детишкам страшилки про злобных ведьм и чудовищ, чтобы те не лезли, куда не следует. Меня же дикий лес пугал ровно настолько, насколько колыбель могла напугать младенца. Я выросла здесь. Это был мой дом, который наполнял каждую клеточку моего тела долгожданной свободой после долгого пребывания в тени. Здесь можно было не бояться посторонних глаз людей в белой униформе, что рыскали в дистрикте на каждом углу; можно было расслабиться и глубоко вздохнуть, оставив страхи за колючей проволокой. Ночной сумрак не представлял для меня никакой сложности. Витиеватый путь, который нельзя было разглядеть непосвященному человеку, выучен настолько хорошо, что я могла преодолеть его с закрытыми глазами. Ангер – мой строгий наставник, взявший на себя опекунство после смерти родителей, – никогда не давал мне спуску, если дело касалось обучения. Он лишал меня зрения, чтобы я могла научиться хорошо ориентироваться в пространстве, полагаясь на оставшиеся четыре чувства и интуицию; частенько заставлял тренировать равновесие на ветвях деревьев, а в лютую погоду выгонял на улицу наматывать круги по изощренно придуманной полосе препятствий. У всего этого была цель, и каждый раз, когда я ловила себя на мысли, что хочу пожаловаться, то прикусывала язык, чтобы повторить упражнение с самого начала. В конце концов я сама попросила Ангера не щадить меня. Первые предрассветные лучи низвергают ночной мрак, когда я добираюсь до нашей берлоги, которую тщательно укрывали хвойные ветви. Неприметный деревянный люк можно было заметить, только если случайно наступить на него, услышав стук сапог. Выдать наше расположение могла лишь печная труба, скрытая среди кустарников, но и тогда незнакомцу пришлось бы хорошенько осмотреться. Рука потянулась к железной ручке на крышке люка и застыла в нерешительности на половине пути. Взгляд коснулся мерно покачивающихся деревьев, их густых крон, что мягко оплетал солнечный свет. Лес наполнялся утренним теплом, прогоняя мрак из самых непроходимых и отдаленных троп, куда не совались даже мы с Ангером. Запах свежести щекотал нос: сладковато-горькие ароматы росы, древесной коры и мха, что покрывал булыжники зеленым бархатным одеялом. Я не могла оторваться от созерцания пробуждающейся природы. Старалась запечатлеть в памяти каждую крупицу этого мира, чтобы навсегда сохранить ее в своей душе. - Как же мне будет тебя не хватать… - шепчу едва слышно, будто страшась, что даже малейший звук может разрушить идиллию вокруг, и все же хватаюсь за ручку. Перед тем, как спуститься по деревянной лестнице, захлопываю за собой люк, укрытый ветками. Пусть я объявилась в берлоге ненадолго, осторожность никогда не будет лишней. Два года назад из-за глупой небрежности меня чуть не выследили миротворцы; с тех пор я крайне внимательна к мелочам. Что до миротворца, который посчитал себя великим следопытом, то его обсмеяли и решили, что тот испугался обычной белки. Власти думают, будто никто не осмелится жить в лесу, что жестокие законы, написанные с целью держать неповинный народ в узде, заставят каждого трястись от страха. Хотелось бы видеть их лица, если бы они узнали, сколько лет мы прожили с Ангером без надзора свыше. Легонько спрыгиваю на дощатый пол, чтобы оповестить о своем прибытии. Берлога встречает меня объятием теплого затхлого воздуха, который быстро стряхивает ощущение холода на коже. За долгие годы я привыкла к тяжелому запаху земли и досок, из которых была сделана вся наша немногочисленная мебель – два небольших табурета, маленький стол и двухэтажная кровать. Большую часть пространства занимала печь и высокий комод с утварью и снаряжением. Я не жаловалась. Мне всего хватало. - Ты рано вернулась, - звучит хриплый голос самого близкого мне человека. Ангер старательно размешивает дымящийся чай, постукивая ложкой по стенке своей алюминиевой кружки. В приглушенном свете от керосиновой лампы особенно четко выделяются его усталые глаза и глубокие морщины. Он никогда не говорил, сколько ему лет, да и я не спрашивала. Мне всегда казалось, что мой опекун будет бодр и полон сил еще долгие годы, но сейчас предо мной был совсем другой Ангер – удрученный и измученный старик. - Сам знаешь, сегодня Жатва. Сбросив рюкзак с трофеями, найденными ночью в силках, усаживаюсь на ближайший табурет и кладу руки на стол, разминая замерзшие кончики пальцев. Мужчина напротив меня молчит. Взгляд его карих глаз направлен на черные чаинки, кружащиеся в замысловатом танце на поверхности воды. Темные волосы с проседью на висках разметались в разные стороны, будто после сна, а некогда широкие плечи ссутулились вниз. Проходит не одна минута, прежде чем Ангер делает небольшой глоток из кружки и тихо спрашивает: - Ты точно уверена? - Да, - отвечаю без промедления, слегка кивая, словно заодно мне приходилось убеждать саму себя. - Могла бы подождать. У тебя есть еще целый год, - не уступает старик. - Еще один год просиживать сложа руки? – я подаюсь вперед, вынуждая его посмотреть прямо на меня, и говорю без тени сомнения: – Я готова, Ангер. Ты сам знаешь. Жду ответ, который так и остается неозвученным вслух. Лишь бездонные серые глаза поспешно опускаются вниз, скрывая в глубине радужек странный блеск. Неужели я только что видела слезы? Нет, конечно. Он никогда не покажет себя слабым. Даже передо мной. Подняться из-за шатающегося стола дается с неимоверным трудом, но сделать шаг по направлению к выходу уже немного проще. Нет смысла разводить сопли и благодарить Ангера за все, что он взрастил во мне с младенческих лет. Долгие прощания не для нас. Чем быстрее я уйду, тем будет лучше для нас обоих. - Скаер… Ноги застывают на месте, будто подошвы сапог пригвоздились к полу. Мужчина называл меня по имени слишком редко и лишь в те моменты, когда хотел сказать нечто очень важное. Этот случай не стал исключением. - …родители бы гордились тобой. Не позволяю себе обернуться и посмотреть на старика, иначе будет еще тяжелее покинуть свой дом. Так и ухожу – не обернувшись, глотая горькие слезы, которые нещадно жгли глаза, а в голове проносится: «Прощай, деда».