Синглы

Он натягивает футболку, стоя лицом к окну, ко мне спиной. Черная ткань, словно волна, скрывает шрамы один за другим. Быстро и беспощадно. Мгновение, и я больше не вижу глубоких длинных рубцов. Без них он – не он. Без них он был бы не дьявольским созданием, с непередаваемыми дебрями в голове. Движения плавные, быстрые и точные. Я не успеваю моргнуть, как он уже стоит лицом ко мне. Смотрит горячо прямо в глаза. Выжигает нутро дотла, что я почти чувствую запах горелой плоти. Он высок и хорошо сложен. По своему грациозен, молчалив и аскетичен. Готов разорваться, словно бомба; готов рвать, убивать. Черные глаза горят огнем, черные всклоченные волосы, черные джинсы и черная футболка. Все по его черной, испещренной шрамами душе. И как бы ни хотелось, как бы ни старалась – мне не излечить его душу; не заставить мышцы расслабиться; не выдавить из него теплой улыбки. Я бессильно упала на кровать, спрятав лицо в ладонях. Немая истерика, словно шторм без единого звука. Ни слез, ни стонов. Только всепоглощающая истерика – мне не излечить его. Как бы ни хотелось, как бы ни старалась. Горло драло и саднило, глаза наливались кровью. Вот-вот начнет раскалываться голова. Костерить себя, на чем свет стоит за наивность, за глупость; выть волком в душе, которая ломается и, наверное, станет похожа на его душу. Понимать, что во всем этом гребанном мире больше никого не надо. Что куда бы я ни ушла, я вернусь в эту чертову квартиру, к этому черному существу. Потому что иначе я не чувствую себя живой. Только рядом с ним в жизни появляется нечто отдаленно напоминающее смысл, возвращается вкус жизни. Я лежала на кровати и молотила одеяло, кусая губы. Не выдержала и взвыла раненным волком. Почему нельзя отпустить его в свободное плаванье по его собственному аду? Почему бы не уйти и не заняться садоводством в какой-нибудь глуши, разведя кучу розовых кустов и пару псов на заднем дворе? Почему бы не найти что-нибудь более светлое, менее безнадежное? Потому что пробовала. В этом году дважды. Попробую в следующем. А пока что… Остается добавить к списку собственных тупостей вот этот срыв, которому он стал свидетелем, еще раз обматерить себя и ситуацию. Он ведь не ищет, когда я убегаю с рассветом в поисках светлого будущего; не звонит и не говорит устрашающим тоном «вернись, сука»; не пишет угроз в смс; не напивается в хлам. Он вообще не пьет. Только курит. Размеренно, с удовольствием и расстановкой. Он не держит. Он на удивление скоро открывает дверь, когда день, два, неделю спустя я возвращаюсь и скребусь в нее потерянным щенком. Смотрит снисходительно, немного печально. Пускает в квартиру, закрывает дверь и снимает с моих плеч пальто, куртку (смотря по сезону). Запускает пальцы мне в волосы, смотрит в глаза долго и жутко, словно видит всю подноготную мою. И ужасающе, тонко усмехается. А я, будто дорвавшись до источника, обнимаю его. Порывисто, резко, почти до хруста. В такие моменты мне хочется впитывать его в себя. Его запах, его атмосферу, его черноту и тепло. С легкостью куртизанки поддаюсь его рукам, когда он отстраняет меня от себя, чтобы поцеловать. Он целует аккуратно, даже нежно. Словно пьет. Но это только по началу. Я запускаю руки ему под футболку, ощущая под пальцами провалы шрамов, и не замечаю, как мы оказываемся на диване, кровати или другой горизонтальной поверхности. Задыхаться рядом с ним в порядке вещей; просыпаться с фиолетовыми засосами, следами от его пальцев на бедрах вошло в привычку, ставшую приятной традицией. *** Он гладил мое бедро почти невесомо. Смотрел куда-то в потолок и явно хотел курить. Как и я. Я лежала у него на груди, глядя в сумерки за незашторенным окном. На небе зажигались звезды. Я всегда возвращаюсь. А он никогда не ищет мне замены. Он всегда открывает дверь, стоит мне постучать. Эти мысли вызвали теплую улыбку на обкусанных губах и заставили навернуться слезы на глазах. Я всегда возвращаюсь к нему. Потому что его шрамы, отражение моих собственных, только куда менее глубоких. Его чернота с легкостью понимает и принимает мою. Потому что только рядом с ним мне не страшно провалиться. Потому что там, на краю пропасти – он словит. Его рука переместилась с бедра на мое лицо. Костяшками пальцев он утер слезы с глаз, а потом поцеловал в макушку. Я извернулась, молча поцеловала его в грудь возле ключицы, губами ощущая вену. Его рука вернулась на мое бедро, продолжив невесомо гладить.