Голод по имени Уолдорф

Воздух в подвале сгустился, став плотным, как смола. Два древних хищника, два воплощения тьмы, сошлись в центре склепа. Между нами оставалось не более десяти футов. Дистанция смертельного броска. Хоторн выпрямился, его обсидиановый кинжал был теперь направлен на меня. Его первоначальная уверенность вернулась, подкрепленная фанатичной верой. «Ты лишь подтверждаешь мою правоту, вырожденец,» — его голос звенел в каменных стенах. «Твоя ярость, твой хаос — это болезнь. Болезнь, которую я здесь, сегодня, исцелю.» «Исцелишь?» — я рассмеялся, и звук был похож на треск ломающихся костей. «Ты — самый больной из нас, Натаниэль. Ты так боишься собственной тени, что решил, будто можешь уничтожить ее, уничтожив всех остальных.» «Я не уничтожаю тень. Я возвращаю свет!» — в его голосе впервые прозвучала страсть, горячая и неприятная. «Мы были созданы как вершина творения! Бессмертные стражи, хранители тайн! А во что вы превратились? В подобие пьяных крыс, роющихся в отбросах их коротких, жалких жизней!» «Хранители?» — я сделал шаг вперед, и он инстинктивно отступил. «Ты не хранитель. Ты — тюремщик. В первую очередь — самого себя. Ты построил себе клетку из догм и ритуалов и теперь злишься на всех, кто на них не молится.» «Есть порядок, Басс! Есть закон! Закон крови, закон ночи! Вы все его унизили! Вы осквернили наш дар, поселившись среди них, подражая им, впустив их в себя!» «Они — единственное, что напоминает нам, кем мы были!» — мой голос грохнул, заставляя свечи наверху плясать в подсвечниках. «Единственное, что не дает нам окончательно превратиться в таких же бездушных монстров, как ты! Их страсть, их страх, их... их жизнь — это все, что у нас осталось от нашей собственной души!» «Душа?» — он изверг слово, как проклятие. «У нас нет души! Мы — нежить, Басс! И наша единственная цель — служить напоминанием о бренности плоти! А вы... вы заигрываете с ними! Вы позволяете им думать, что мы — их сказки, их романтические кошмары!» «А ты что делаешь?» — я парировал, продолжая двигаться по кругу, заставляя его разворачиваться. «Ты — их самый страшный кошмар, воплощенный в жизнь. Ты не напоминание. Ты — банальный маньяк с комплексом бога.» «Я — санитар!» — его лицо исказила гримаса чистого, несомненного убеждения. «Я очищаю мир от шелухи, которую породили такие, как ты! От вампиров, забывших свою природу! От людей, осмелившихся прикоснуться к нам!» «Мою природу, Хоторн, определяю я, а не ты. И не твои пыльные книги. Ты говоришь о порядке? Вечность — это не порядок. Это — хаос. Бесконечный, неизменный хаос. И единственный способ выжить в нем — принять это. А не строить хлипкие плотины из правил.» «Есть высший порядок! Порядок силы! И я — его орудие!» «Нет,» — я остановился, и наша взгляды скрестились, как клинки. «Ты — его раб. И сегодня я дарю тебе свободу.» «Ты ничего не можешь мне подарить, выродок. Ты — грех. А грех должен быть сожжен.» «Тогда подожги меня, санитар,» — я широко раскинул руки, открывая грудь. «Покажи мне свою веру. Покажи мне свою силу. Или ты только и умеешь, что резать беззащитных девушек в подвалах?» Его лицо побелело от ярости. Я тронул его за живое. Его гордыню. Его самоощущение воина, сражающегося с равным. «Я убью тебя, Басс. Здесь. Сейчас. А потом приведу сюда твою Уолдорф и заставлю ее смотреть, как твое тело обращается в прах. И тогда она поймет. Поймет ничтожность того, что ты называешь жизнью.» «Она уже все понимает,» — тихо сказал я. И это была правда. Блэр понимала тьму лучше, чем он — свет. «Она понимает, что настоящая сила — не в том, чтобы подчинять. А в том, чтобы выбирать. Даже когда выбор — между двумя видами смерти.» Больше слов не было. Диалог исчерпал себя. Две идеологии, два взгляда на вечность сошлись в тупике. Он первым нарушил паузу. Молниеносный бросок, кинжал, описывающий в воздухе мертвую дугу, нацеленный прямо в мое сердце. Битва началась. *** Его бросок был стремителен, как падающая звезда, и так же предсказуем. Я не стал уворачиваться. Вместо этого я встретил его атаку, с силой ударив предплечьем по его запястью. Кость хрустнула с влажным, отвратительным звуком. Обсидиановый клинок, звеня, отлетел в темный угол подвала. Но Хоторн даже не вскрикнул. Его сломанная рука уже заживала, кости вставали на место с тихим скрежетом. Он отскочил, его глаза горели холодным безумием. «Сила...» — прошипел он. — «...но без дисциплины!» Он не стал атаковать вновь. Он поднял здоровую руку, и свитки на столе наверху затрепетали, как живые. Воздух вокруг него сгустился, и я почувствовал, как невидимые тиски сжимают мое тело, пытаясь сковать движения. Старая магия. Скучная, как и все, что он делал. Я сопротивлялся. Не силой воли, а чистой, необузданной яростью. Ярость была моей магией. Она разорвала его чары, как гнилую ткань. «Дисциплина?» — я ринулся вперед, и мой удар пришелся ему в челюсть. Его голова откинулась назад с сухим щелчком. — «Я покажу тебе дисциплину!» Он откатился, вставая на ноги с кошачьей грацией. Из разбитого рта текла черная, как смола, кровь. «Ты бьешься, как животное!» — выкрикнул он, и в его голосе впервые прозвучала злоба. «А ты — как робот!» — я парировал, уворачиваясь от его ответного удара, который пробил каменную стену позади меня, осыпая нас обломками. — «Ты забыл, что такое боль! Что такое ярость! Ты заморозил себя в своем «порядке»!» Мы сошлись в центре комнаты, обмениваясь ударами, которые могли бы разорвать человека на части. Это был не бой в человеческом понимании. Это был танец. Столкновение двух стихий — ледяного урагана и бушующего пожара. Он использовал технику, отточенную веками. Каждый удар, каждый блок был выверен, эффективен, избавлен от чего-либо лишнего. Я же полагался на инстинкт. На ту самую животную ярость, которую он презирал. Мои атаки были непредсказуемы, жестоки, полны ненависти. Я ломал его ритм, его безупречную форму. Мы метались по подвалу, наши тела были размытыми пятнами в полумраке. Стук кости о кость, хриплое дыхание, которое было лишь привычкой, а не необходимостью. «Ты слабее, Басс!» — он поймал меня в захват, его руки, холодные, как мрамор, сжимали мою шею. — «Ты тратишь силы на эмоции!» «А ты... на ненависть к самому себе!» — я вырвался, чувствуя, как его ноготь, острый как бритва, прочертил глубокую борозду на моей шее. Моя кровь, темная и холодная, брызнула на его лицо. Он отшатнулся, будто обжегшись. Вид моей крови, крови «вырожденца», казалось, оскорблял его больше, чем любой удар. Это был мой шанс. Пока он был дезориентирован, я не стал наносить новый удар. Я ринулся к Хелен. Одним движением я разорвал цепи, сковывавшие ее, и отшвырнул их в самый темный угол подвала. «Не двигайся!» — бросил я ей, не глядя. И повернулся к Хоторну. Он уже пришел в себя, его глаза сияли в темноте, как у разъяренной кошки. «Сентиментальность...» — прошипел он. — «...твой последний промах.» «Нет,» — я выпрямился во весь рост, чувствуя, как рана на шее уже затягивается. — «Это — твой.» Я указал на каменную плиту, все еще сдвинутую с люка. «Ты так уверен в своей силе, что оставил выход открытым. Ты так уверен в своем контроле, что позволил мне отвлечься на нее.» Я улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. «Ты не санитар, Хоторн. Ты — добыча, которая слишком долго играла в охотника.» И тогда я пошел на него. Не с яростью. С холодной, безжалостной решимостью финального акта. На этот раз я не просто хотел его победить. Я хотел его стереть.