Глубокие Воды, Странные Любовники

Роза переживает встречу, которая заставляет её вспомнить, почему она её никогда не хотела. Майндфанг покупает пряжу, потом ланч, и Долороза раскрывает некоторые весьма тяжёлые секреты. И под этим я имею в виду скучный урок истории. Примечание автора: У меня нет оправдания для всего этого. Извините. ДУАЛСКАР В СЛЕДУЮЩЕЙ "ГЛАВЕ", ОБЕЩАЮ. Я вроде как хочу добавить немного описания мира, чтобы вы не захотели меня ударить. Но если хотите, можете меня ударить? Может быть, я этого заслуживаю. И снова, спасибо всем вам за отзывы. Ещё, если кто-то захочет помочь с иллюстрированием мифа сотворения Альтернии *кхе-кхе*, не стесняйтесь и пишите. Снова всем спасибо за ваши чудесные отзывы <3, я всегда чувствую себя от них так тепло и приятно, и они всегда радуют меня! Спасибо вам большое! Вы лучшие. А ещё, если заметите какие-то детали, которые я пропустила, или опечатки, или какие-нибудь подобные глупости, пожалуйста, дайте мне знать. Спустя 200 страниц и почти 100,000 слов, быть не может, чтобы история была близка к удовлетворительной оценке. __________________ Роза всхлипывает со страстью, которая полностью удивила её, цепляясь за Давину, которая, надо сказать, воздерживается от такой же реакции. Она всегда была спокойной, всегда знала, как держать характер под контролем и не чувствовать страх при встрече с наиболее жестокими личинками. Всегда величавая, спокойная, она прохаживалась по туннелям и пещерам неторопливой, уверенной походкой, за её плечами развевалась шаль, перед собой она держала фонарь, словно богиня, направляющаяся в битву. Роза когда-то была её ученицей. В конце концов, считалось честью работать под руководством Правоверного Кардинала. Она была второй по старшинству после Преподобной Настоятельницы, и работать бок о бок с ней... Ну. Она тогда была её любимым Адептом, с длинными волосами, яркими глазами и желанием служить. Ей потребовался почти год, чтобы решить, что она больше склонна к тихому бунту - покрыла себя татуировками, пирсингом и чрезмерным количеством макияжа. Только покинув пещеры, она срезала свои волосы. Она была диверсанткой, но не самоубийцей; никто в Сестринстве не стриг волосы во время пребывания в пещерах зарождения. Это была традиция, которую она вполне уважала - в конце концов, ей нравились длинные волосы. Теперь, когда она провела на поверхности почти сорок лет, она была куда меньше склонна подчиняться традиционным устоям. За это время она осмыслила и поняла, что, может быть, Орден немного устарел по своей сути. Но она не может удержаться от всхлипа, не может, но... но... чувствует такой невероятный шок. Она плачет от этого шока, от неожиданного острого приступа боли, который пронзает её, когда она снова смотрит в глаза Давине, видит тонкий шрам, бегущий вниз по её щеке, который всегда напоминал ей о серебре полумесяца, когда чувствует слабый тягучий запах керосина на её коже и более сильный и острый запах свежих духов, которые она на её глазах наносила каждое утро на протяжении тридцати лет. Это возвращает воспоминания настолько живо, что она как будто бы снова чувствует себя в подземелье. Но в комнате полно жизни и цвета, отличного от крови, и солнца, от которого даже тёмные уголки комнат кажутся живыми. - Аннора, - выдыхает она в её волосы, и Роза издаёт судорожный горестный крик, всхлип, который поначалу тих, и достигает крещендо, потому что никто не звал её по имени так давно, что она забыла, забыла или стёрла его из памяти, чтобы никогда не вспоминать его. Аннора умерла в тот день, когда она закутала пищащего малыша в зелёный шёлк и исчезла в пустыне, чтобы больше никогда не возвращаться. Или, может быть, она умерла в тот день, когда они затащили её под землю, чтобы закопать живьём... она не может вспомнить, каково это, быть связанной с кем-нибудь, кроме себя самой, потому что она никогда не была свободна и... - Аннора, - повторяет Давина, и теперь Долороза слышит, что и её голос скрипит, словно швы, которые были слишком долго и слишком сильно натянуты. - Я думала, что потеряла тебя. Она снова всхлипывает. Похоже, этот звук пугает их настолько, что обе замолкают. Роза всё ещё шмыгает носом, тяжело дышит, и у Давины позеленели глаза, но они перестали плакать. - Дорогая моя, - выдыхает она, широко раскрыв глаза. - Ты жива. - Да, - бормочет Роза. - Да, жива. - Что с тобой случилось? - вздыхает она, и Роза чувствует гордость, когда Давина убирает вуаль со своего лица.- Аннора, малышка моя. - Теперь меня зовут Долороза, - пробормотала Роза, не желая снова слышать своё настоящее имя, не желая слышать, как оно срывается с её языка, застревая в зубах, обрубая и шипя гласными, или вслушиваться в мелодичность имени. Честь, вот что она слышит. Честь, нечто, что она потеряла много лет назад. - Отступница Долороза, Давина. Не Дочь. Не Аннора. Господи, она говорит как приторная героиня из ужасного любовного романа. Не успеешь оглянуться, и её собьёт с ног, а потом изнасилует грубый пират. Мда. Это уже было, так что, возможно, она действительно приторная героиня романа, которую слишком много раз ударили по голове? О боже. - Это ужасное имя, - Давина шмыгнула носом, на этот раз пренебрежительно, а не грустно. - И я совершенно не понимаю, почему ты считаешь нужным менять свой титул. Давина стягивает вуаль со своего лица с, кажется, снисходительным вздохом. Её лицо, теперь ничем не скрытое, выглядит куда более усталым и старым, чем Роза ожидала. Некогда блестящие зелёные глаза потускнели и окружены глубокими тёмными кругами. Её волосы отросли ниже пояса и ниспадают длинными, впечатляющими прядями. Единственное, что она действительно узнаёт в Давине - это её взгляд женщины, которая почти окончательно сдалась. Роза хочет спросить, что с ней случилось, потому что это не та Давина, которую она помнит. Она больше не выглядит живой... - Помоги мне оттащить его, Аннора, - бормочет она, бросив свою вуаль на диван, где лежит куча вышивки. Роза не совсем уверена в том, какого чёрта вообще происходит, потому что это магазин вязальных принадлежностей, но всё же, пожалуй, раз это Давина и она владеет заведением, то ей это позволено. - А потом мы поговорим об этом. Ох, ради всего святого. Ей словно снова восемнадцать, и она каждую секунду вынуждена выслушивать нотации о том, насколько плохо она справляется со своей работой, насколько она бесполезная, насколько умопомрачительно трудно иметь с ней дело. Серьёзно. Это просто глупо. Но всё равно она наклоняется и помогает Давине поднять лежащего без сознания мужчину и вынести его наружу. Та всё продолжает и продолжает банальную, сбивчивую череду жалоб на местные органы правопорядка, пока они протаскивают тело через заднюю дверь и укладывают в аллее. Слышать её голос всё равно что наблюдать, как призрак копается в её воспоминаниях, поднимая старые, давно потерянные вещи, которые никогда не должны были быть обнаружены. Она рада знать, что воспоминания всё ещё на месте, заперты в старых пыльных сундуках и спрятаны с глаз долой, но, чёрт возьми, она очень хочет, чтобы ей о них не напоминали. Они оставляют его лежать, скрыв кучей газет. Давина выпрямляется и поправляет волосы, прежде чем вернуться внутрь. Роза нерешительно переминается, прежде чем наклониться за подтверждением того, что он на самом деле без сознания, а не мёртв. Пульс сильный и ровный, поэтому она тихо произносит короткую молитву благодарности, кто бы её не слышал. - Аннора, иди внутрь! Роза возвращается в магазин с такой неохотой, что это почти пугает её. Это не тот разговор, который она вообще рассчитывала когда-либо проводить, даже в самых диких грёзах или самых жутких кошмарах. Она никогда не готовилась к этому, к тому, чтобы сидеть со своей наставницей и принудительно объясняться. И хотя Давина была старше и более потрёпанной, она всё ещё острая на язык, сообразительная женщина, которой всегда и была, и у Розы нет ни малейшего желания снова знакомиться с этим. Не было даже способа одолеть её. Крики, плач, бросание вещей, совершенно спокойное объяснение - всё разбивалось об её вечное, непоколебимое предположение о том, что она Всегда Права. Но Давина не всегда была права. Роза следует за ней вверх по лестнице в гостиную, хмурясь. Она не всегда была права, потому что никто не может быть всегда прав. Быть всемогущим было бы великолепно, но ни одна живая душа не может заявить, что она всемогуща. И, разумеется, не Давина, женщина, которая провела больше восьмидесяти лет своей жизни под землёй. Обе опускаются в кресла, Давина садится прямо и выглядит, как совершенно хладнокровная матрона, в то время как Роза опускается на спинку, сжав плечи и повернув лицо к полу. Господи, как же она это ненавидит. - Итак, Аннора, - говорит Давина, голос тёплый, но раздражающе снисходительный. - Не потрудишься ли объясниться? Она поднимает свою голову, медленно, и смотрит на неё. Нет, Давина настроена серьёзно. Совершенно серьёзно. Разговаривает с ней так, словно ей двадцать один год, и она опять проспала смену, пусть совершенно ничего важного за это время не случилось. Словно сотни троллей не страдали и не умирали во имя её сына, словно она не сидела и не смотрела, как остальную часть её семьи тащат в цепях, Леоана всё ещё кричала и сжимала в руках одежды своего мёртвого любовника... - Нет, - бормочет она, нахмурившись. - Я не потружусь объясниться. -... Понимаю. Она садится чуть прямее и старается изо всех сил повторить грозный взгляд Майндфанг. Он не может быть даже в половину настолько же эффективным из-за отсутствия у неё глаза с семью зрачками и клыков, похожих на ножи из слоновой кости, но всё же он вызывает желаемый эффект. Давина тревожно вздрагивает, снова и снова скрещивает ноги. Она беспокойно ёрзает на своей куче вышивки и шёлка и, наконец, произносит: - Ну что же, ты, должно быть, знаешь, что я думаю о твоём абсурдном поведении... - Абсурдном. - Да, - она моргает и хмурится. - Что, ради всего святого, вообще могло подвигнуть тебя на совершение чего-то настолько глупого. Не говоря уже о бессмысленности этого... - Он был моим сыном, Давина, - произносит Долороза, её голос спокоен и настолько безмятежен, что она удивлена. - И если ты смеешь осквернить его память разговором о нём, я прошу тебя не обижаться на мой гнев. - Аннора. - Даже не пытайся опошлять это, - резко произносит она. - Он был моим ребёнком, и для меня нет ничего, что было бы настолько же... - Аннора! - Давина рывком поднимается на ноги. Долороза даже не пытается сдвинуться. Она смотрит, плотно сжав губы. Желание оскалиться и метнуть ближайший тупой предмет ей в голову, надо сказать, сильно. - Ты нарушила самый священный из наших законов, - шипит Давина, нависая над ней и оголяя зубы. Её кожа настолько бледна, что практически светится, но Роза уже чувствовала, как ей в глотку впивается пират, и как её охаживают кнутом, и, господи боже, нет ничего страшнее, чем просыпаться рядом с её Госпожой, которая в дурном настроении. Возможно, если бы она не знала, что её Госпожа хочет секса с ней, то спать рядом с ней было бы ещё страшнее. Но в любом случае, Давина теперь уже не самая страшная женщина на свете. - Я знаю, - бормочет Роза, хмурясь. - Но поступила правильно, Давина. - Он был краснокровным, - шипит она, сужая глаза. - Ты хоть представляешь, сколько урона могло нанести это создание генетическому бассейну... - Создание, - вот теперь Долороза встаёт. Встаёт и отталкивает её, сильно. - Он не был "созданием". Он был моим сыном. - Есть причина, по которой у нас не должно быть детей, Аннора, - Давина не спотыкается, а скорее скользит назад, грациозно, восстанавливая равновесие, словно бы ничего и не произошло. - Считай, что тебе повезло, что мы не добрались до него раньше. - О, ну да, я считаю, что мне просто невероятно повезло, потому что я смогла ПОСМОТРЕТЬ, КАК МОЕГО РЕБЁНКА ПЫТАЛИ И КАЗНИЛИ НА ПОТЕХУ ТОЛПЕ... - Я хотела сказать, считай, что тебе повезло, что твоя связь с ним осталась всего лишь предположением, - шипит Давина и отталкивает её, сильно, что далеко не самый взрослый жест, но Роза решает, что, пожалуй, она начала первой. Ну, ладно, она решила бы так, если бы не впивалась ногтями в свои руки, пытаясь не дать себе сломать шею этой суке, словно это всего лишь сосулька. - В противном случае мы вообще не смогли бы снова принять тебя, - заканчивает она, одаривая Розу своей лучшей, самой умиротворяющей улыбкой, которая всегда работала в прошлом, но прямо сейчас этот фокус с ней не пройдёт. - Снова принять меня? - рявкает Роза. - Снова принять? Снова сделать членом Ордена? - Да, разумеется, Аннора, не глупи. - У меня нет ни малейшего желания быть Дочерью. Можешь оставить свою... свою... свою... - что можно сказать, чтобы это было достаточно оскорбительно? Чёрт. Ничего в голову не приходит. - ЧЁРТ ТЕБЯ ВОЗЬМИ, ДАВИНА, ТЫ ВСЕГДА ОТРАВЛЯЛА МНЕ ЖИЗНЬ. - Прошу прощения? - ПОЧЕМУ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПРОСТО ПЕРЕСТАТЬ УНИЖАТЬ ВСЕХ И ПРИЗНАТЬ, ЧТО ТЫ РОВНО НАСТОЛЬКО ЖЕ УЖАСНА, КАК И ОСТАЛЬНЫЕ ИЗ НАС! - Прошу прощения, что? - О, не надо притворяться, что ты такая возвышенная, ты знаешь, что ты была также зла и подавлена, как и остальные из нас. Проводила всё своё время, пассивно-агрессивно вымещая свою сдерживаемую сексуальную энергию на нас... и... и... устраивая адские патрули только для того, чтобы заставить всех остальных из нас страдать... - Я не делала ничего подобного! Где-то на заднем плане слышится звон, в котором Роза смутно узнаёт звук дверного колокольчика. Необходимость быть осторожной, однако, перевешивает необходимость высказать Давине всё, что она думает. Сколько лет этих пассивно-агрессивных кошек-мышек ей пришлось терпеть, хмм? Сколько прошло лет, прежде чем она стала достаточно взрослой и опытной, чтобы понимать, какого чёрта вообще происходит? Много лет. Это единственный ответ, который она может дать. - Просто признай, что ты использовала каждую малейшую возможность, чтобы затащить меня в тёмный угол и целовать! По крайней мере, я горда тем, что вырастила этого ребёнка, не говоря уже о том, что спасла его жизнь! - Кхмм. Обе быстро поворачиваются. Давина, едва сообразив, что находится в присутствии не-Дочери, охает и бросается прикрывать лицо. - Ради, блядь, всего святого, Давина, - шипит Роза, когда обнаруживает, что с её горла срывают шаль. - Веди себя прилично. - Аннора. Майндфанг. Она... ну, она... В смысле, она... нет слов, чтобы описать выражение её лица. В ярости? Нет, она чуть улыбается. Приятно удивлена? Нет, отнюдь, она хмурится. Озлоблена? Нет, она не злится... - Я не вовремя, Питомица? - мурлычет Майндфанг, протягивая руку. Роза притягивает её ближе к себе, прежде чем та успевает полностью осознать происходящее. - Аннора! - Если ты меня сейчас же не уведёшь от этой женщины, я, наверно, разобью ей физиономию, - шепчет Роза на ухо свой Госпоже. Язык тела Майндфанг совершенно не изменяется, но рука обнимает её за плечо крепче. - Аннора, немедленно иди сюда и прекрати меня позорить, - шипит Давина и хватает её за запястье. Её ногти ухожены совсем не настолько хорошо, как у Майнфанг, а, может быть, они просто длиннее, потому что это больно, и Роза скулит от неожиданности. Майндфанг отвечает на это зловещим оскалом. Роза очень расстроена тем фактом, что Давина носит не что-то более прозрачное, потому что выражение её лица сейчас было бы лучшим зрелищем на свете. - Убери от неё свои руки, или, богом клянусь, ты их лишишься. - Вы угрожаете Дочери Ордена... - Да неужели, бля? А то я и не догадалась по невзрачной вуали и тому факту, что ты выглядишь так, словно тебе в задницу затолкали палку, - теперь Майндфанг выглядит угрожающе, и Роза рада видеть, что, да, она была права, предположив, что Майндфанг в состоянии запугать Давину. - Я настаиваю на том, чтобы вы немедленно убрали от неё свои руки, - шипит Давина, сузив глаза. - Я не знаю, кем вы себя возомнили, но я вас подведу под суд... Майндфанг заталкивает Розу себе за спину. Роза хватается за её плечи и прижимается лицом к её спине. Может быть, она и будет помехой, но Майндфанг не пытается оттолкнуть её от себя. - Я Маркиза Восьмого Региона, - рычит Майндфанг, и Роза начинает замечать, что уши Майндфанг плотно прижаты к голове, серьги легонько позвякивают. - У меня есть все возможные права вести себя так, как я пожелаю. Дорогая моя, ты хочешь, чтобы я слушала эту женщину? - Нет, - бубнит Роза, сжимая в пальцах ткань её кителя и чувствуя себя совершенно жалкой. Это она должна говорить, она должна огрызаться на неё и требовать, чтобы Давина обращалась с ней, как с достойной женщиной, требовать проявлять к ней уважение. Но гораздо проще позволить Майндфанг делать это. - Я не знаю, что за дьявольщина происходит между вами двумя, но мне на это, по большому счёту, насрать, так что вот как мы поступим... Я спущусь вниз с ней, и мы приглядим себе кусочков дохлых овец, а ты будешь держать рот на замке и притворяться, что не знаешь нас никоим образом за пределами своих должностных обязанностей. - Аннора, ты же не можешь на самом деле уйти с этой женщиной... - Ты, кажется, считаешь, что я выше того, чтобы сбросить тебя с лестницы и сделать вид, что ты просто споткнулась о свою кошку. Позволь прояснить этот момент для тебя - ты неправа. На этом она протягивает руку и стаскивает шаль Розы с головы Давины, игнорируя её разъярённый ропот. Майндфанг поворачивается на каблуках с чем-то вроде сдержанного хрипа ярости и толкает Розу в сторону лестницы. Долороза более чем рада спуститься. Она оглядывается ровно настолько, чтобы заметить тонкую линию рта Давины и её суженные глаза, прежде чем та возвращает на место свою вуаль. Этот тот взгляд, которые поверг бы её в ужас двадцать лет назад, но сейчас, когда рядом с ней Майндфанг... Совершенно не задумываясь, она вытягивает руку и показывает ей невероятно оскорбительный жест. * * * Они отступают в ту часть магазина, которая хоть немного скрыта из виду со стороны зоны отдыха чуть выше, между парами стеллажей, на которых лежит пряжа от бирюзового до ультрамаринового цвета. Майндфанг выглядит напряжённой до предела, её челюсть плотно сжата и чуть дёргается. - Ты в порядке? - немедленно спрашивает она, подняв руки и массируя свой подбородок. - Мне нужно убивать её? - Нет, - выдыхает Роза, закрывая глаза и чуть не падая на пол, почувствовав запах её духов. - Нет, я в порядке. Спасибо, Госпожа. На несколько мгновений они замолкают, Роза позволяет своему пульсу успокоиться до нормального уровня. - Аннора? - спрашивает Майндфанг, мягко, её голос обволакивает слово так, что Роза вздрагивает. Она прижимается лицом к плечу Майндфанг и мягко всхлипывает, и Майндфанг снова произносит её имя. - Аннора, - и оно звучит как ласка, но Роза всё равно его ненавидит. - Не надо, - умоляет она, всхлипывая так, как совершенно не подобает порядочной леди. - Прошу, не надо. - Это твоё имя? - спрашивает она, мягко, и Роза чувствует, как пальцы вплетаются в её волосы и гладят основание её рога. Это заставляет её расслабиться, почти заставляет, напоминая о том, что нужно дышать, и она остро вздыхает от удовольствия. Роза кивает, прижавшись к ней. Её всё ещё трясёт, и каждый раз, когда она вздрагивает, Майндфанг притягивает её чуть ближе к себе. - Это прекрасное имя, - довольно глупо говорит она. Не настолько, чтобы заставить Розу рассмеяться, даже в настолько постыдно отчаянном состоянии, как сейчас. - Очень подходит тебе, Питомица. - Ничего подобного. Я не из благородных... Я ужасна. - Не говори этого, - резко произносит Майндфанг. - Никогда не говори этого. Если ты ужасна, то я безнадёжна. Уже во второй раз за час она плачет на чьём-то плече. Только на этот раз она чувствует тепло и безопасность, её утешают прикосновения холодных ладоней к её затылку и уютная теплота шерстяного воротника. Майндфанг совсем не уютная, куда там, но для Розы она именно такая, просто идеальная, просто... - Не плачь, Роза, - мурлычет Майндфанг, её голос низкий и раскатистый. - Я не хочу, чтобы ты плакала. Мне не нравится, когда ты плачешь, Питомица. - Пожалуйста, не отпускай меня, - икнув, выдавливает Роза. - Не надо. Я не могу вернуться назад, не могу. Майндфанг нечего сказать на это. Совершенно нечего. Она целует её лоб и крепко обнимает. Нет слов для чувства, которое её переполняет. "Благодарность" захватывает только самые слабые оттенки. "Привязанность" тоже подходит, но есть что-то более сильное, что-то более глубокое, чем всё, что она может назвать. Удивительно, насколько лучше она себя чувствует, будучи в объятиях Майндфанг, прижавшись к женщине, которую она знает едва ли пару месяцев, вместо того чтобы обнимать Давину, быть близкой к женщине, которая на протяжении трёх десятилетий была для неё самом близкой наперсницей. - Я никому не позволю забрать тебя, - бормочет Майндфанг, когда поток слёз Розы утихает. - Если я не позволяла даже продавщице в магазине одевать тебя, почему вдруг я позволю кому бы то ни было забрать тебя у меня? Роза пожимает плечами. Это трудно, учитывая, насколько крепко Майндфанг обняла её, но суть жеста, кажется, передалась. - Ну, всё, всё, Питомица, - утешающе произносит Майндфанг, отодвинувшись чуть назад, чтобы можно было взглянуть в её глаза. - Мы в порядке? Она шмыгает носом. Майндфанг протягивает ей носовой платок, её даже не пришлось просить. Он кружевной, но Роза принимает его без комментариев и прижимает к лицу. - Нет, - отвечает она, и слова приглушены тканью, но, по крайней мере, она может хотя бы на полминуты остановить слёзы. - Нет, я не в порядке. -... Ты когда-нибудь вообще будешь в порядке? - тихо спрашивает Майндфанг, тихо и жалко, словно она тринадцатилетняя девочка, напуганная необходимостью принять настолько большое решение, что она не может даже начать пытаться осознать его. От этого Роза снова начинает плакать, и Майндфанг быстро снова прижимает её к себе. - Не знаю. Я... Я не думаю, что у меня есть на это право. Им обеим нечего сказать на это. Роза хочет забрать слова назад, но знает, что это будет ложью, и, пропади всё пропадом, она не хочет лгать. Майндфанг, похоже, ничего не может придумать в ответ на это. Но она обнимает и сжимает её, и на мгновение тяжесть всего мира чуть спадает. На несколько секунд они не Госпожа и печальная рабыня - они две женщины, потерянные и одинокие, у которых нет никого, кроме друг друга. - Тебе станет легче, если я куплю тебе неприлично большое количество пряжи? - наконец, спрашивает Майндфанг, пытаясь подкрепить вопрос шатким смехом, который почти сразу распадается в нервный хохот. - Мне не нравится, когда ты расстроена, Питомица. Это расстраивает меня. - Оу, ну, прошу прощения. - Мы тут не в покер на жалость играем, не надо нахальничать, - бормочет Майндфанг, сжимая её в последний раз, прежде чем отпустить и отступить назад. - Пойдём. Покажи мне, чего я не знаю о кусках мёртвых овец, отчего вязание становится интересным. Розе удаётся рассмеяться на это. Она снова всхлипывает, но ей удаётся сохранить свою улыбку. Майндфанг направляется прямиком к полке с синей шерстью, и Роза совершенно уверена, что она ищет цвет своей крови. Это инстинкт, которого даже она не может скрыть; первое, что она заметила, войдя в магазин, был прилавок с серо-зелёной пряжей, мягкой как облако, великолепного нефритового оттенка, спрядённой из роскошной мериносовой шерсти, из которой так и хотелось устроить лежанку. Майндфанг пробежала пальцами по клубкам и, похоже, была не особенно впечатлена. - Так в чём соль, а? - пробормотала она, нахмурившись. Очевидно, никаких особых чувств у неё не возникло, и Роза закатила глаза. Иногда она ведёт себя просто комически, настолько мало задумывается, перед тем как принимать решение. Или, может быть, это завуалированная попытка поднять настроение Розе. В любом случае, она ведёт себя глупо. Роза протягивает руку и мягко дёргает её за запястье. Ладонь Майндфанг крайне нерешительно приближается к ней. Майндфанг смотрит на пальцы Розы совершенно заворожено, словно не понимая, кто её вообще трогает. Но она ухмыляется, и Роза улыбается в ответ. На её руках, как обычно, надеты перчатки, гладкие и дорогие. Раньше она никогда не обращала на них особенного внимания, разве что вверх и вниз по её спине бежали мурашки всякий раз, когда кончики пальцев её Госпожи касались её лица. Её пальцы под перчатками были ровно настолько тёплыми, чтобы кожа казалась жидкой, оставляла на её щеках медленно исчезающее ощущение прикосновения. Майндфанг вернулась к рассматриванию пряжи; в свободной руке она держит крепкий клубок шелковистого кашемира, окрашенного в блестящий синий цвет. Он чуть-чуть слишком яркий, чтобы быть близким к цвету её крови, но этот оттенок великолепно смотрелся бы рядом с чёрной шерстью её плаща. Спустя несколько секунд лихорадочного поиска, Роза находит сапфировую пуговицу, которая держит перчатку на её запястье. Ради всего святого, как она может не знать, как снимать перчатки её Госпожи? Это просто стыдно. Она расстёгивает пуговицу настолько деликатно, насколько может, прекрасно понимая, что перчатки Майндфанг, скорее всего, практически бесценны. Когда подушечки её пальцев коснулись незащищённой кожи ладони Майндфанг, её глаза расширяются от шока. Но она не одёргивает руку. Её ладонь обмякла в захвате Розы, словно её вдруг отрубили от остальной части руки. Роза снимает перчатку с лёгкостью, которая, похоже, поражает их обеих. Ладони Майндфанг, разумеется, всегда изящные, кожа мягкая, а ногти невероятно хорошо ухожены для... ну, для пирата. Она сплетается пальцами с пальцами Майндфанг. Они ледяные. Роза сжимает их в жесте материнского беспокойства, от которого не может удержаться. Майндфанг содрогается и издаёт звук, который можно описать только как мяуканье. - Тебе стоит подумать о хороших, тёплых шерстяных рукавичках, - тихо говорит Роза. - Ага, ну уж нет, я предпочитаю хорошую мягкую кожу, а не эту странную шерсть... Роза закатывает глаза и зарывает её ладонь в пряжу. Майндфанг вздыхает. - Ни черта себе, что это за чудо? - на одном дыхании произносит Майндфанг. - Роза, мне это нужно, пожалуйста, свяжи мне что-нибудь, я даже сексом с тобой займусь. - Ты уже хочешь заняться со мной сексом, это не слишком соблазнительное обещание, - Роза хихикает, прижимая клубок пряжи к её щеке. - Это кашемир, Госпожа. - Ага, ну, мы его покупаем. Мы покупаем его и этот, и вот тот, и... чёрт, что ещё тебе потребуется? Спицы? Ага, их тоже. Обязательно будут. В итоге они устраивают тур по всему магазину. Каждый раз, когда Давина замечает их, Майндфанг демонстративно наклоняется и целует её, обняв за талию. - Поцелуй меня крепче и немного закуси губу, - шипит Роза, когда они проходят через секцию с пурпурной пряжей. - Если ты хочешь заставить её ревновать, одним лёгким флиртом ты не обойдёшься. - Дьявол, по-моему, у тебя могут быть проблемы с агрессией, - Майндфанг утаскивает её в очередной угол и толкает к стеллажу, впиваясь зубами в её шею и громко гудя. - Роза, что-то не так? - Тебе случалось ненавидеть кого-нибудь настолько сильно, что ты хочешь просто разорвать ему горло? - У меня есть кисмесис. - Нет. Она думает, что она лучше меня, потому что она старше меня и выше рангом. И она называла меня "моей малышкой"... - голос Розы вздрагивает. - "Моя малышка"... - Нет, нет, дорогая, не думай об этом... пожалуйста. Роза наклоняет голову к плечу Майндфанг и закрывает глаза, позволяя себе расслабиться от знакомой близости. Давина наблюдает за ними с приподнятой зоны отдыха, и Роза знает это, но... - Можно, мы уйдём? - мягко спрашивает она, дёрнув китель Майндфанг. Она поворачивается и кивает. - Только после того, как купим смехотворно огромное количество пряжи, просто выбесив твою заклятую подругу. Ты мне расскажешь об этом за ланчем, верно? -... Зависит от того, о каком количестве шерсти мы говорим. * * * Давина не выражает особой радости от их продажи пряжи больше чем на сотню долларов. Для женщины, которая зарабатывает этим на жизнь, возможно, это была самая большая сделка за год, но она всё равно невероятно угрюма. Роза, в принципе, не может винить её за это, но... - По-моему, нам не нужно целых шесть футов синей пряжи, - со смехом сказала Роза, наблюдая, как Майндфанг пытается вытащить из магазина пакет с покупкой. - Ещё как нужно, - ворчливо отвечает она, идя вниз по улице. - Она нам нужна для... покрывал. И, ээ, свитеров. И шарфов. И варежек. - И кто же будет вязать всё это? -... Я куплю тебе больше зелёных вещей? - умоляюще спрашивает Майндфанг, одаривая её зловещей улыбкой, когда Роза строит недовольную мину. - Да ладно. Мне стоит тебя кормить, пока ты не перестанешь фотосинтезировать. - Теперь я знаю, что ты пытаешься сказать, что я растение, и я не вижу никаких связей, потому что тебе известен факт того, что я провела под землёй почти тридцать лет, - Роза забрала один из громадных свёртков с купленной пряжей от Майндфанг и закатила глаза. - И едва ли было необходимо выкупать большую часть синей пряжи бывшей в магазине, чтобы всего лишь разозлить мою бывшую Сестру. - Скорее бывшую подружку, - бормочет Майндфанг, и в её голосе заметен тёмный тон, от которого Роза останавливается и недоверчиво смотрит на неё. - Госпожа, ты что-то инсинуируешь? - Нет. Я никогда не делаю этого. Я никогда ничего не синуирую, ни за что, не говоря уже об инсинуации, - Майндфанг хмурится и показывает кончики своих клыков. - И мне не нравится идея того, что ты... - Какую часть "я настолько девственна, что мне потребовались целые сутки, чтобы понять, что такое оральный секс, когда ты о нём заговорила" ты не поняла? - Эй, эй, полегче, Питомица. Давай-ка сбавим обороты, - Майндфанг делает испуганный вид, но всё равно ухмыляется. - Я не думала, что ты уже поняла это. - Я наивная, а не тупая, - бормочет Роза с сердитым видом. - И мы, вообще-то, на свидания не ходим. - Тогда как ты вообще назовёшь ту хрень, которая только что там происходила? - По сути, - тихо произносит Роза, закатывая глаза. - Она просто хотела спать со мной. Но мы не можем этого делать, разумеется... - Разумеется. - Поэтому она изо всех сил старалась остаться со мной наедине и пытаться убедить меня целоваться с ней. - И как, работало? - О, ну конечно. Потому что если бы я не соглашалась, она бы меня сдала, и тогда меня казнили бы, - они свернули за угол, и Майндфанг торопливо утянула её на другую сторону улицы, чтобы избежать идущей навстречу толпы. - Но я должна признать, это было не совсем против моей воли. Тогда она была красивой. - Во-первых... Во-первых... это самая сволочная вещь, какую я от тебя до сих пор слышала... - Возраст тяжело ударил по ней, - пробормотала Роза, надменно фыркнув. - Ага, как скажешь. Во-вторых, это должно означать, что если мне хочется заняться с тобой сексом, мне достаточно просто позвать копов? - Пожалуй. Но это может убить настроение тем, что нас обеих арестуют и в скорости казнят, - отвечает Роза, мелодраматически вздыхая. - Если ты собираешься меня дефлорировать, мне всё же хотелось бы не угодить после этого в тюрьму. - Как-то мне не нравится это "если", - мурлычет Майндфанг и обнимает Розу за талию. Она останавливается перед дверью заведения, на вывеске которой написано что-то, очевидно, на другом языке. - Пойдём, дорогая, давай продолжим наш спор о сексе за поздним ланчем. * * * Это милый маленький ресторанчик. Ну, Долороза предполагает, что это милый маленький ресторанчик, поскольку она никогда раньше в ресторанах не была. Приятное заведение с белыми скатертями, белыми тарелками и серебряными столовыми приборами, которые сияют в тусклом свете полуденного солнца, текущего внутрь через несколько огромных окон. Майндфанг приветствует мужчину за подиумом по имени, широко улыбаясь. Роза не слишком удивляется этому потому что, похоже, Майндфанг знает вообще всех. Их отводят в заднюю комнату, в которой стоит один стол и есть пара громадных окон. Приятная небольшая комнатка, и, как не странно, здесь достаточно места для всей их пряжи. Майндфанг отодвигает для неё один из стульев - необязательный, но достойный жест. Майндфанг заказывает ланч не дожидаясь, когда принесут меню. Роза, опять же, не удивляется этому. Они ведут светскую беседу, пока не появляется еда, Майндфанг намеренно задаёт ей вопросы на отстранённые темы. Как минимум восемь раз она спрашивает про её любимый цвет, а обсуждение погоды проводится невероятно детально. Очевидно, что она из шкуры вон лезет, лишь бы не спросить что-то, и Роза вполне уверена, что знает, что именно. Если бы любопытство было убийцей, Майндфанг точно стала бы его первой жертвой. У этой женщины на корабле было больше книг, чем могли бы позволять законы, и она уделяла письму больше времени, чем вообще было возможно. Поставить перед ней пару Дочерей, а потом толкнуть одну из них к ней без возможности расспросить, было всё равно, что купить словарь неизведанного языка, а потом сказать ей, что придётся подождать, прежде чем она сможет его почитать. Только когда появился кофейник и дверь наконец-то в последний раз закрылась за официантом, Майндфанг повернула свой стул, сузила глаза и набросилась на неё. - Итак, Питомица... - промурлыкала она густым от предвкушения голосом. Майндфанг подцепила ногой её стул и потянула к себе. - Я хочу с тобой поговорить... - Надеюсь, ты умеешь хранить секреты, - бормочет Роза, почти что шокированная дерзостью своих собственных слов. Майндфанг, однако, никак не реагирует на это, хотя Роза и зажмуривается, ожидая от своей госпожи негативной реакции. Майндфанг тихо гудит и вытягивает руку, берёт её ладонь. Сейчас на ней нет перчаток, и прикосновение почти пугает своей интенсивностью. Ощущение кончиков её пальцев, мягких и гладких на грубой коже запястья, похоже на прикосновение к оголённому проводу, настолько яростно щекочущее, что Роза едва может вспомнить, где кончается её кожа. - Ни единое слово не покинет этого стола, - низким голосом говорит Майндфанг. - Я обещаю. - Я говорю серьёзно, - настаивает Роза, хмурясь. - Это... священная информация. Если кто-то узнает, что я говорила с тобой об этом, меня убьют. И всё равно, никакой реакции. Ни всполоха гнева, ни обещания наказаний, ни злости. Она кивает, и её лицо невероятно серьёзно. - Я полностью понимаю. - И даже не думай о том, чтобы записывать это в журналы, чтобы об этом узнали будущие поколения. - Я... - Майндфанг начала было протестовать, но всё же подавляет свою вспышку возмущения. - Не буду. Обещаю, Мисс Долороза. Клянусь своей честью. Роза натянуто улыбается и отпускает край льняной скатерти. Вместо него она начинает вертеть в пальцах столовые приборы, остекленевшими глазами смотрит в пустой винный бокал. Ей хочется позвать официанта и попросить чего-нибудь покрепче, чем слабый Эрл Грей, но... Майндфанг зовёт её. - Роза, - произносит она, придвигаясь чуть ближе, пока их плечи не касаются. Теперь они сидят, наклонившись друг к другу, и силуэт Майндфанг на фоне окна выглядит почти как силуэт принцессы, царственно и спокойно. Но её ладони покрыты мозолями и настолько неестественно тёплые, что Роза начинает думать, она поглощает яркое приморское солнце. - Роза, я не буду заставлять тебя делать это. Тебе не обязательно ничего мне рассказывать. - Ты заслуживаешь знать. Ты... - Роза закусывает язык и смотрит в потолок, пытаясь привести в порядок мысли. Это трудно, и она изо всех сил старается приструнить свой мозг, разглядывая на кристаллическую люстру. -... ты ничего не скрывала от меня. - Я... - Может быть, я не самая близкая твоя наперсница, но ты была добра ко мне и дала мне куда большую свободу, чем могло бы быть у любой из женщин в моём положении. И я не хочу отталкивать твою доброту, отказываясь поделиться моим миром с тобой. Она сухо сглатывает, и Майндфанг передаёт ей кофейную чашку. Роза сжимает её в пальцах, чувствуя её тепло и спокойствие. - Сколько ты уже знаешь? - тихо спрашивает Роза, смотря на Майндфанг. -... Ты вырастила Немеченого Мученика. По слухам ты была одной из Сестёр, которые заботятся о Матери Личинке. - Дочерью, - мягко говорит Роза, потом хмурится. - Я была Дочерью Ордена Полумрака. Майндфанг с жестом, словно её ударили по голове битой, заметно бледнеет, выпрямляется и одаривает Розу шокированным взглядом. - Ты это знала, Госпожа. Должна была, - она раздражённо фыркает, сужает глаза. Майндфанг морщит нос и чуть вздрагивает. - Прошу тебя, Роза, - бормочет Майндфанг, сутулясь. - Можно мы просто начнём с начала и потихоньку доберёмся до той кражи ребёнка? - Думаю, важно начать с того факта, что членам моей касты крови почти невозможно дожить до юности, - признаётся Роза, несколько излишне лихорадочно помешивая свой кофе. Майндфанг отчётливо слышит металлический звон ложки о фарфор и слегка морщится. Роза прекращает и затем изо всех сил начинает бороться с желанием стучать каблуком по полу. Она чувствует невероятную тревогу, ощущение такое, словно её лицо заморозили, а потом растопили, дыхание выходит короткими и резкими вздохами, когда она слишком задумывается. - Если Сёстры обнаруживают новорождённую нефритовокровную, они убивают её. Единственный способ для нас выжить - каким-нибудь образом спрятать. - Если вы вообще настолько редкие, то почему тогда они... - Потому что каждая из живущих была выращена Матерью Личинкой, - отвечает Роза с тяжёлым вздохом. Майндфанг реагирует на новости с апатией бешеного енота, свалившегося в лужу. Она расплескивает свой чай по всей скатерти. Никто из них, однако, не бросается подтирать лужу. - Ты была что?! - шипит она, нервно оглядываясь через плечо. Наблюдать за тем, как она паникует, почти забавно; в обычной ситуации Роза страдает от социофобии, в то время как Майндфанг смеётся в лицо толпе. Вообще-то, это даже занятно. Смотреть на её инстинктивную реакцию на утверждение, словно её ударили в живот. Она не может переварить эту информацию и выглядит как ребёнок, которому только что сказали, что летать ему не даёт гравитация. Она никогда не думала, что Майндфанг особенно верующая, но, по всей видимости, у традиций глубокие корни. - Мой лусус был Матерью Личинкой, - повторяет Роза, на этот раз чуть мягче. - И, я уверена, ты понимаешь, что это подразумевает. -... Помимо того факта, что моё воспитание требует ударить тебя за святотатство, не особенно. Меня вырастили в очень религиозном доме, знаешь ли, - Майндфанг делает жест, и Роза инстинктивно узнаёт в нём освящение. Может быть, она никогда не бывала ни на одной из официальных церемоний или фестивалей, но она знает достаточно о важности своего Ордена в Культуре их мира. Может быть, друг для друга они Сёстры, но для всего остального мира они Дочери, Дочери Полумрака. Её должны были запомнить всего лишь как анонимную фигуру, завёрнутую в чёрную ажурную вуаль, с фонарём на вытянутой руке, освящающей дорогу потерявшимся. - Каждый раз, когда член нефритовой касты достигает юношества, наш народ теряет почти целое поколение, - Роза пожимает плечами. Она решила прекратить попытки сдержать тревогу, потому что её череп, кажется, вот-вот разлетится на куски, если она не сделает что-нибудь. Не давая себе возможности отреагировать, она продолжает. - Поэтому Сёстры избегают этого любой ценой. - Это чудовищно. Роза снова пожимает плечами. Может быть, она и предаёт Орден, но едва ли оговаривает его. Верность заседает глубоко, если она в буквальном смысле была проращена в твоих костях. - Так должно быть. Когда я была... - она судорожно вздыхает. - Когда я была Сестрой, в живых нас было только одиннадцать. - Одиннадцать? - В пещерах одновременно живёт только шесть сестёр; наша иерархия определяется возрастом. Когда приходит новая Сестра, самая старшая освобождается от обязанностей, и ей позволяется выйти на поверхность, но с... ограничениями. - О, звучит не так уж зловеще. - Это совсем не так плохо. Она обязана всегда носить пелену, чёрные одежды, не должна делать ничего, что могло бы опозорить Сестринство, не должна разглашать секретов и, разумеется, должна оказывать содействие Империи при любой просьбе. -... Значит, твоя подруга? - Она была второй по старшинству, когда я была молодой. Будучи четвёртой по старшинству, она была моей наставницей, когда я впервые ушла в подземелье, - мягко произносит Роза, не желая признать, что совершенно не представляет, какой хаос вызвал её уход в такой строго структурированной иерархии. - Полагаю, что её произвели c Правоверного Кардинала до Преподобной Настоятельницы и, в конце концов, освободили от службы с благословлениями. - Ты всё ещё молодая, - бормочет Майндфанг в свою кофейную кружку, тихонько фыркнув. - Серьёзно. - Итак, как ты можешь себе представить, я была не самой... желанной гостьей. Но Сестринство не может позволить себе никаких нарушений в системе. Позволить двум нефритовокровным личинкам вырасти значит окончательно уничтожить наш вид. И поэтому, конечно же, - Роза сглатывает и заставляет себя сохранять зрительный контакт. - Она ожидает, что я вернусь под землю. -... Оу. Понятно. - Да, - что тут ещё сказать? - А ты хочешь вернуться? - В смысле, вернуться к жизни в нескольких милях под поверхностью в маленьком закрытом обществе, которое полностью отрезано от остального мира, не имеет доступа к информации или ресурсам и ожидает, что я буду до конца своих дней равнодушно убивать детей? Майндфанг улыбается на это. - Разумеется, я предпочитаю просыпаться каждое утро в открытом океане, чувствовать ветер в волосах и весь мир, лежащий передо мной. И, в конце концов, иметь гораздо меньше крови на руках. - Да, кстати, что это за хрень с мёртвыми детьми? - Ты должна знать. - Да, но отсеивание и целенаправленное убийство - разные вещи. - Отсеивание, убийство - это всё одно и то же, когда доходит до дела. Личинка подвергается остракизму со стороны других? Убить её. Недостаточно дружелюбна? Убить. Слишком дружелюбна? Убить. Слишком злая, недостаточно злая, слишком большая, слишком маленькая, со слишком яркой окраской, слишком серая, с недостаточно острыми или слишком острыми ножками, недостаточно любопытная или слишком любопытная... - Как вообще хоть кто-нибудь выживает? - Многие выживают, потому что достаточно умны, чтобы прятаться и не попадаться на глаза, - Розе не удаётся удержаться от улыбки. - Или, как в случаях с некоторыми кастами, потому что дают достаточно сильный отпор. Ты ни за что не поверишь, насколько многочисленны некоторые цвета крови на стадии личинки, но им не удаётся пройти сортировку. Или, вернее, они недостаточно умны, чтобы сбежать от хищников. Или уплыть. Или не лезть на рожон. -... А мои? - О небеса, нет. Довольно трудно убить новорождённых, имеющих неукротимые псионические способности, достаточно сильные, чтобы обратить твоё оружие против тебя. Мы охотимся на определённые цвета крови чаще и проявляем к другим большее снисхождение, - Роза вздыхает. - Это подло, но необходимо. Мы вынуждены делать то, что делаем, чтобы выжить как вид. И если это означает, что самым слабым суждено погибнуть, то самые слабые погибнут. Любые несовершенства всего лишь продолжат загрязнять генетическую суспензию, и их будет невозможно исправить. - Да здравствует Её Императорская Снисходительность и её Благородная Наследница, - криво усмехнувшись, говорит Майндфанг, скрещивая ноги. - И Великий Высококровный с его безграничной мудростью. - Разумеется. - Итак, ты живёшь под землёй, убиваешь детей на протяжении нескольких десятилетий и, что, напиваешься в свободное время, устраиваешь оргии? Розе хочется рассмеяться. Правда хочется. Но она не может. - Нет. Едва ли. - Это был сарказм, - говорит Майндфанг, но всё равно улыбается и обнимает Розу за плечи, притягивает к себе. Конечно же, от неё пахнет жасминовыми духами и морской водой, и Роза без стыда признаёт, что это её успокаивает. Запах кофе, богатый и живой, танцует вокруг неё, словно дымка, и когда она закрывает глаза, всё, что она чувствует - это уют и дом. Прекрасное ощущение, абсолютно великолепное. Она чувствует лёгкое жжение раздражённых участков кожи на шее и запястьях и постоянную тихую пульсацию тревоги, которая никуда не пропала, но будь она проклята, если это не лучше, чем быть в подземелье. Из окон позади них льётся солнечный свет, и если хорошенько приглядеться, можно увидеть волны, бьющиеся в доках. Это рай. Рабство - это рай; поэтому она знает, что ей повезло сбежать оттуда. Но она солгала бы, если бы сказала, что никогда не скучает по величественности роли в старой жизни. Знание того, что она делает огромный вклад в общество, знание того, что она активно влияет на культуру, а не пассивно, как просто ещё одна гражданка. Роза придвигается ближе, прижимается лицом к шее своей Госпожи. Майндфанг трепещет и вздрагивает. Этого достаточно, чтобы заставить её громко захихикать. Майндфанг с любопытством смотрит на неё, её брови выгибаются вверх, нижняя губа зажата между клыками. - На нас лежала ответственность поддержания пламени Империи, - бормочет она. Это легенда, конечно же. Так они говорят, когда их спрашивают, будь они в подземелье или на поверхности. Легенда и не более того. И, возможно, это правда; она не может отрицать того факта, что никто не знает, где разжёгся огонь. Но она знает, что выросла, слушая истории об этом маленьком пламени, разглядывая картины, висящие на белых стенах, на которых была изображена первая Императрица расцветающей нации, ещё маленькая, но отважная и благородная на фоне группы из одиннадцати других - одна из них лежала мёртвой в руках своей любовницы - выступившая против зверя невероятных размеров. И девушку от зверя отделял лишь маленький огонёк. Майндфанг не произнесла ни слова. Роза смотрит на неё, и она бледна как бумага, что почти невероятно, учитывая её обычный синевато-серый оттенок кожи. - Госпожа? - бормочет она, хмурясь и заглядывая ей в лицо. - Ты в порядке? - Ты только что сказала мне, что самая старая небылица нашей нации не только правдива, но к тому же жива и здравствует, - произносит Майндфанг, и её слова сопровождает неуверенный смешок. Она проглатывает содержимое до этого нетронутого стакана бренди одним глотком. - Блядь, Роза, мне такие вещи вот так просто нельзя говорить. - Не думаю, что это свидетельствует о чём либо, кроме вполне здорового уважения традиций, - говорит Роза, пожимая плечами, пытаясь не выглядеть пренебрежительно, потому что голодный огонь, зажёгшийся в глазах Майндфанг, почти невыносим. Однажды любопытство сожжёт её заживо. - Полагаю, ты знаешь Писание? В начале было только Двенадцать... И прежде чем она успевает закончить предложение, её голос угасает в голосе Майндфанг, декламирующем древние слова так гладко, словно это пальцы, скользящие по полированной меди. Она говорит с торжественностью древних, кажется, что её голос отражается эхом даже в этой уютной комнатке. ==> НАЧАТЬ ПЕРЕРЫВ 1