Too Human

Too Human Когда он сошел с корабля на призрачный берег Сторибрука, его сын стоял на причале. Он жив. Он дышит. Стоит, заложив руки в карманы, не сводя глаз с Эммы и Генри. На мгновение Румпельштильцхен замер. Даже зная, что он жив, даже после того, как Принц и Генри передали ему слова Авроры,Румпельштильцхен все - таки не мог поверить, что все могло закончиться так. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой ( его Бэй жив, его шанс на искупление не утрачен), и, значит, где-то недалеко скрывалась ловушка, которая вот - вот захлопнется, причинив страшную боль. Но Белль ( она идет к пристани, ее окружают гномы, и в утреннем тумане ее голубое пальто выделяется так ярко, что он видит ее издалека) любит его, и он все еще жив, несмотря на пророчество и путешествие, которое должно было закончиться его гибелью, так что, может быть... может быть, все еще будет хорошо. Может быть, даже чудовищам доступно счастье. Но он - Румпельштильцхен, и поэтому, разумеется, счастье не для него. Но все же он -Румпельштильцхен и поэтому, разумеется, он надеялся даже на счастье и даже, если надежда всего лишь добавляла боль к неизбежному разочарованию. Корабль Крюка ( помятый и истерзанный, но все же достигший конца плавания в лучшей форме, чем его капитан) причалил к пристани за его спиной, и тот миг, что Румпельштильцхен провел, глядя на Бэя( чтобы убедить себя в том, что все это реальность, а не плод его воображения) возможность обнять сына (держать его в объятиях и не разжимать рук, не выпускать) ушла. Пока он стоял неподвижно, застывший в собственной нерешительности, мимо него промчался Генри и со всего размаха кинулся в объятия Бэя (а вот Бэй никогда так не делал, ведь его отец был немощным калекой, который не смог бы подхватить на руки сына), а мигом позже возле них очутилась Эмма, и после секундного смятения она отчаянно обняла Бэя, а он ответил ей объятием, полным той горячей любви, которая всегда в нем была, Румпельштильцхен знает это, ведь когда-то эту любовь сын дарил ему. Еще один миг, и Снежка с Принцем последовали за дочерью, отделяя его от сына стеной плоти, и крови, и безупречности, и вот Румпельштильцхена больше словно нет на пристани. И все же Румпельштильцхен больше не совсем тот трус, каким был, и не совсем то чудовище, и поэтому он хочет заговорить. Он готов рвать и метать, или упрашивать и хитрить (все, что угодно, лишь бы пробиться к сыну). - Бэй, - сказал он, и хотя принц с принцессой отодвинулись, его шанс на счастье исчез в пламени. Глаза Бэя подернулись холодом и непроницаемостью совсем как тогда, когда он ушел от Румпельштильцхена из невзрачной квартиры в чужом городе. - Мистер Голд, - с сардонической усмешкой сказал он, нанося удар лезвием имени, которым он решил сейчас назвать его ( не "папа" или "Румпельштильцхен" или хотя бы "чудовище", нет, вместо всего этого - имя человека, которого он никогда не знал и о котором, наверняка, ему все рассказали горожане Сторибрука). Словно они были чужими друг другу. Словно не связывали их кровные узы, и любовь, и разрушившее мир проклятье. Словно закрывая последнюю главу их истории вежливым, отрывистым прощанием. Ему следовало знать (как он всегда знал), что ему нельзя надеяться, нельзя мечтать, ему следовало знать, что его желание не исполнится. Он ведь чудовище и, что еще хуже, он трус. Он всегда слишком долго медлил, прежде чем начать сражаться за тех, кто ему дорог, и он все терял, потому что таковы правила. Это - то, что он заслужил. Он утратил все шансы на воссоединение с бесконечно любимым сыном века назад ( до того, как на него легло проклятье, и до кинжала, до Хордора и побега в ночи, потерял тогда, когда стоял с молотом в руке и отчаянным, неисполнимым желанием, обжигающим сердце, лишающим его сына даже прежде, чем он увидел его). Утратил свой шанс, а его путешествие к сыну было обречено прежде, чем началось. Эмма перевела взгляд с Бэя на Румпельштильцхена при этом холодном приветствии (окончательном прощании), но сказать ничего не успела. - Румпель! - в прерывающемся голосе звучали отчаяние, и облегчение, и неверие. Все (удивленные Чарминги, и неуверенная спасительница, и возбужденный мальчик, и сын- который- им- больше- не- был, и даже Регина, все еще стоящая на палубе Веселого Роджера) обернулись к бегущей по пристани Белль - задыхающейся, и растрепанной, и такой прекрасной. Она бежит к нему и видит только его, словно в мире больше никого нет (даже сыновей, которых он предал, и поклялся отыскать, и вновь потерял). Она остановилась перед ним, переводя дыхание, и протянула руку, чтобы коснуться его (он знал тот страх, что крылся за этим движением, он сам делал так). И тогда она бросилась, рыдая, в его объятия. - Ты жив, с тобой все хорошо, ты здесь..,- выдохнула она, уверяя в этом себя и уверяя в этом его. Румпельштильцхен (он смятен и надломлен, и ему ненавистно, что ей всегда приходится быть той, кто не дает ему окончательно сломаться, хоть она и притворяется, что он может сделать то же самое для нее) прижал ее к себе так, словно от этого зависела его жизнь (может, так и было). Белль спрятала лицо на его плече и прошептала: - Я так боялась за тебя. Он крепче ухватился за нее ( по крайней мере, этот урок он, наконец, выучил), и устало улыбнулся ей, и стер слезы с ее лица рукой, в которой должна была бы быть трость. - Не боялась,- тихо проговорил он. - Только не ты - моя смелая, прекрасная Белль. - Я не такая смелая, когда ты не со мной,- грустно сказала она ( солгала сквозь улыбку и подрагивающие мокрые ресницы) и глубже спряталась в его объятиях. - Больше не оставляй меня,- попросила она так тихо, что расслышал только он. - Белль,- выдохнул он в душистые, развевающиеся волосы. ( Она заслужила обращения "любимая", но ему нужно было произнести ее имя, набраться сил, которые она всегда придавала ему). И этого обещания ей было достаточно. Он мог бы поклясться, чтобы Бэй смотрел на них, но, когда он наконец смог оторваться от Белль и взглянуть на него, он увидел только его спину. Бэй шел вместе с семьей Эммы ( теперь и его семьей, и, может быть, когда-нибудь они пригласят Румпельштильцхена на обед, но не сегодня), и он просто обманывал себя, когда думал, что сын все же смотрел в его сторону. Как обманывал себя, будто у него есть надежда. Он одиноко стоял на пристани, перед ним лежал пепел его надежд, боль(горе, и печаль, и сожаление были настолько сильны,что обрушились на него все сметающим потоком) алая,обнаженная, пульсировала во всем его существе, и только Белль оставалась реальностью. И этого должно было быть достаточно ( Белль - ее всегда должно было быть достаточно). Но все не так. Как всегда, ему нужно больше. В конце концов, он - Румпельштильцхен, и в этом он не меняется.