Too young to know about forever

Июль 2008 — Эй, мама? Ты знаешь, где мой шерстяной свитер? Я со своей матерью, папой и семилетним кузеном Алексом сидел за кухонным столом. Было воскресенье, середина летних каникул, когда я внезапно вспомнил, что обещал Алексу найти подходящую для него одежду на Рождественскую вечеринку какого-то его друга. Да, Рождественская вечеринка в июле. Ребёнок, конечно, со странностями. Его семья часто путешествуют по всей стране, чтобы под конец своей длительной поездки навестить здесь нас. Алекс без колебаний мог пойти на Рождественскую вечеринку, устроенную каким-то там парнем, которого он едва знал. В июле. Мама перевела на меня удивлённый взгляд. — Тот самый свитер, который ты носил, когда тебе было шесть лет? — изумилась она, и я кивнул. — Извини, солнце, но я даже не припомню, остался ли он у нас. Ты можешь посмотреть на чердаке, но если не найдёшь, то тогда я его выбросила. Ты же не планировал его носить дальше, да? Луи, я знаю, что тебе по душе обтягивающая одежда, но я не думаю, что это твой размер... Я закатил глаза. Это правда, мне нравилась моя обтягивающая одежда. Семнадцатилетние подростки склонны одевать что-то подобное. Но тот свитер был не только малым, даже по моим стандартам, но также и очень уродливым, и за все эти годы, он, вероятно, собрал больше блох, чем любая дикая собака. — Не найдётся ни одного чертового кровавого способа, которым я собираюсь надеть его на себя, — усмехнулся я и заработал для себя строгий взгляд от отца. — Следи за языком, — предупредил он и заставил меня вновь закатить глаза. — И я всё вижу. — Не начинайте цапаться, — мама прервала нас усталым вздохом, прежде чем мне удалось придумать хороший ответ. — Если ты не собираешься носить его, тогда для чего он тебе? — вопросительно посмотрев на меня, спросила она. — Да не нужен мне этот свитер, это для Алекса. Его нужно во что-то одеть на ту Рождественскую вечеринку, а что может быть более рождественским, чем шерстяной свитер? Замечаю, как мои родители обменялись одобрительными взглядами. — Бедный мальчик собрался вскипеть до смерти, — ответила мама, слегка покачав головой. — Как я уже говорила, ты можешь подняться на чердак и поискать там. Я скривился от этой идеи. Терпеть не мог тот чердак. Там было невероятно сыро, темно и чрезвычайно грязно. — Пап, можешь вместо меня проделать эту увлекательную процедуру? — поинтересовался я, смотря на него с щенячьим выражением лица. Он покачал головой и криво улыбнулся мне. — Твои глаза не помогут, и не надейся. Извини, но если ты хочешь тот свитер, ты должен поискать его сам. Я раздражённо фыркнул, думая про себя, что Алексу это будет многого стоить, но, тем не менее, после того, как я покончил со своим ​​ужином, я нашёл фонарь и направился вверх по лестнице, которая вела на чердак. Как я и предсказывал, здесь было темно и пыльно, и я поморщился от запаха плесени и старой грязи, которая достигала моего носа. Хоть спасибо, что не холодно. Не то, чтобы это удивило меня, но здесь было так невыносимо жарко последние пару недель, что было трудно найти место на земле, где было бы прохладнее, чем двадцать пять градусов по Цельсию. На чердаке всегда царил беспорядок. Я застонал, когда увидел пару десятков коробок передо мной и понял, что собираюсь застрять здесь в течение достаточно долгого времени, если мне потребуется всё это перебрать. Было заманчиво забить на всё это и спуститься вниз, но я напомнил себе, что если я сделаю так, то заставлю грустить моего кузена. Я не горел желанием иметь дело с этим. — Ты обязан мне очень многим, Алекс, — пробормотал я, подползая к первой из коробок и открывая её. Полчаса спустя, я просмотрел приблизительно двадцать коробок, и всё ещё не нашел свитер, который я искал. Я тихо пообещал себе, что когда я однажды получу свой собственный чердак, полный коробок, я отмечу каждую их них и подпишу, что они содержат внутри. Это для того, чтобы тем, кто нуждается в чём-то, не приходилось играть в прятки с содержимым внутри коробок. И, к сожалению, я не могу этим сейчас воспользоваться. Всё, что я пока нашёл, было связкой фотоальбомов, старые чашки, кое-какие книги, детские игрушки, несколько кастрюль и другие различные предметы. Оставалось последних пять коробок, но моя надежда на нахождение нужного мне свитера потихоньку угасала. Когда я открыл следующую коробку, первая вещь, которую я увидел, была другая коробка внутри неё. Меньшая тара была размером с обувную коробку, я поднял её и встряхнул. В ней был определённо не шерстяной свитер, потому что она была слишком тяжелая и сильно гремела. Она меня заинтересовала, и поэтому я сразу же её открыл. Первое, что я заметил из содержимого, было множество мелочей, которые, насколько я мог понять, не имели непосредственного отношения друг к другу. Маленькая стопка фотографий, брелки для ключей, тетрадь, плакаты, календарь с 1989 года, аудиокассета The Scorpions, французско-английский словарь и обрамлённые фотографии... моих родителей? Я задался вопросом, чьи вещи это были. Это были определённо не мои, я не был поклонником The Scorpions, я даже не знаю, кем они являются, и зачем мне календарь за два года до моего рождения? Это были, наверное, вещи матери или отца. Мне хотелось лучше рассмотреть фотографии, но здесь было недостаточно света. Я полностью забыл о свитере. Я взял коробку и фонарь и осторожно спустился по лестнице вниз. Я пошел прямиком в свою комнату, желая в одиночестве посмотреть на вещи в коробке прежде, чем я спрошу своих родителей об этом. Возможно, это не была уж такая хорошая идея, изучать их вещи, даже не спрашивая их, но я отодвинул это чувство подальше. Моё любопытство всегда побеждало в таких ситуациях. Как только дверь комнаты закрылась за моей спиной, я присел на кровать и снова открыл коробку. Я вынул брелок, календарь, кассету и словарь, не потрудившись рассмотреть их лучше. Плакат, однако, я развернул очень аккуратно и увидел, что это был Майкл Джексон. Я и не знал, что кто-то из моих родителей был его фанатом. Я должен был немного развеселиться, ведь вы всегда смеётесь, когда обнаруживаете, что ваши родители являются поклонниками чего-то или кого-то. Я перевернул плакат и взглянул на его обратную сторону. Там было от руки подписано: 29-ое марта 1989. Ни плакат, ни дата ничего не говорили мне, и, таким образом, я перешёл к стопке фотографий. На девяти из них изображение было выцветшим, что привело меня к мысли, что они были сделаны много лет назад. Не то, чтобы они выглядели старыми, но, возможно, они были сняты приблизительно в восьмидесятых годах. Если взять дату, которая была написана на обратной стороне плаката, всё становилось понятным.. На первом снимке - наш дом, в чём я был уверен, но фотография сделана давным-давно, потому что на ней здание было окрашено в красный, а сейчас оно белое. Я проверил обратную сторону и увидел дату. Май 1986. Так что, я прав насчёт фотографий, они были сделаны в восьмидесятых годах. Следующие три снимка были с моими родителями. Один с моей мамой, второй с моим папой и третий с ними двумя вместе. Все фотографии были датированы 1970 годом. Я надеялся, что никто и никогда не видел эти фотографии, потому что у родителей были довольно нелепые прически. На следующем снимке тоже была изображена моя мама. Но здесь она выглядела по-другому... более зрелой. Я быстро понял, что она была беременна на этой фотографии. Я нахмурился. Мама показывала мне множество фото, на которых она была беременна мной. Один снимок даже висел на стене в гостиной, но тогда у неё не было такой причёски. Я перевернул фотографию и был немного удивлён, увидев, что она была снята в августе 1971 года. Это было за двадцать лет до того, как я родился. Плюс факт, что маме было только шестнадцать лет в 1971. Возможно, дата здесь неправильная - таким было мое заключение после того, как я размышлял об этом в течение нескольких минут. Мне не вполне удавалось обосновать эту теорию, но я отодвинул сомнения подальше и перешёл к следующей фотографии. На ней были изображены два парня. Один с черными, как смоль, а другой со светлыми волосами. Они, казалось, были того же возраста, что и я, приблизительно семнадцать, возможно, восемнадцать лет. Парень с волосами цвета воронового крыла был, возможно, на год старше, чем блондин. Вскоре я понял, что эти двое держались за руки. Как пара. Я взглянул на обратную сторону фотографии и увидел, что дата была нацарапана в левом нижнем углу таким же почерком, как на задней части плаката. Август 1989 года. Почему эти двое держатся за руки? Было ли это шуткой, или они действительно были парой? Я не очень хорошо знаю права гомосексуалистов, но я был уверен, что отношения этих парней, на фото 1989 года, не были бы приняты так спокойно, как в наше время. В любом случае, кто эти два парня? Друзья моих родителей? Дальние родственники, которых я никогда не встречал и о которых не слышал? Соседи, которые переехали? Люди, которые жили в этом доме до нас? Я выбросил из головы раздражающие мысли и посмотрел на следующую фотографию. Этот снимок поставил под сомнения все мои теории о том, кем могли быть эти два парня. На фото снова была изображена моя мать... и мальчик около неё, которому было примерно 10-11 лет. Это был не я, а ребёнок незнакомый мне. У него на лице играла широкая улыбка, и я был почти на сто процентов уверен, что это был тот же мальчик, что и на других снимках. Его зубы были немного кривыми, волосы имели чуть темноватый оттенок, а его лицо было гораздо круглее, но вместе с этим, он выглядел почти точно так же. Он сидел между моей мамой и моим отцом на диване и все они улыбались. Я заколебался. Я повернул фотографию на обратную сторону, надеясь, что она сможет мне что-то сказать о том, кем был мальчик. Я, мама и папа. Рождество 1981. Я почувствовал, как моё сердце начало замедлятся, и отвратительное чувство поползло от живота к кончикам пальцев. Мама и папа? Но те двое взрослых были моими родителями, и маленький мальчик определённо был не я, и у меня не было родных братьев и сестер. Неужели это... Я? ...Я...? Я отрицательно покачал головой. Нет, этого не может быть. У меня не было ни братьев, ни сестер, никогда не было, и никогда не будет. У меня их просто не могло быть. Но тогда... кто тот мальчик? Я сглотнул и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить свое беспорядочно бьющееся сердце. Кто он? Я должен спросить своих родителей об этом. Прямо сейчас. Я прихватил снимок, встал на подкашивающихся ногах, и спокойно пошел в гостиную. Оба моих родителя сидели на диване, смотря новости, но они оба обернулись ко мне, когда услышали, что я вошёл в комнату. — Ты нашёл свитер? — спросил отец. Я молча покачал головой. — Ты в порядке, Луи? — обеспокоенно спросила мама, на что я снова не ответил, а просто кивнул. — Луи? Ни слова не говоря, я подошёл к ним и протянул фотографию маме. Она бросила на меня удивлённый взгляд, а затем посмотрела на снимок. Ее лицо стало поменяло цвет на красный, белый, потом превратилось в зеленое, в серое, и это менее, чем за три секунды. Не произнеся ни единого слова, она вручила фотографию папе. Он никак не отреагировал, так же, как мама секунду назад, но я видел как мышцы его лица напряглись, а взгляд вдруг стал пронзительным. — Где ты нашёл это? — спросил он грубоватым голосом. Его взгляд был направлен на снимок. — На чердаке. Кто этот мальчик? Мама, казалось, окаменела, но теперь она немного отреагировала. Посерев, она посмотрела на папу затуманенным взглядом. — Возможно, мы должны... сказать ему, — сказал отец и положил руку на плечо моей мамы. Она ничего не ответила, просто кивнула и посмотрела на меня умоляюще, как будто прося о чём-то. — Сказать мне что? — спросил я. Папа тяжело вздохнул бросил на меня короткий взгляд, прежде чем ответить. — Его зовут Найл. — Да, хорошо. Но кто он? — Он был твоим братом. Я смотрел, уставившись на своих родителей, но действительно не видя их. Мой ум опустел, мои уши были заполнены хлопком, который заглушает любой звук, мои глаза потускнели, сознание внезапно парализовалось, но ему хватило ясности, чтобы сформировать одну-единственную последовательную мысль. Я чувствовал, что ноги подкашиваются, но мне удалось не упасть. Потребовалось несколько минут, прежде чем кто-то сказал что-либо ещё. — Луи? — в конце-концов, сказал отец, нарушив тяжелую тишину, повисшую в комнате. Мне казалось, что его голос доносится откуда-то издалека, но я все ещё смог слышать его ясно. Я не отвечал, хотя, всё, что я мог сделать — это посмотреть на него. — Луи? — Он повторился, и на этот раз я сумел открыть рот и произнести одно-единственное слово. — Да? — Ответил, и сам удивился, каким спокойным голосом это было сказано. — Мы сожалеем, что не говорили тебе о нём раньше, но ты должен понять... — Я понимаю, — прервал его я, имея в виду того самого парня. Я понял. — Но где он теперь? Они посмотрели друг на друга снова, на сей раз, с горем, отразившимся на их лицах. Это продолжалось несколько томительных минут. — Он мёртв, — наконец сказала моя мать. — Что?! — Подойди, присядь, — произнесла она и похлопала рядом с собой по дивану. Я сделал шаг и сел между родителями. Ноги были тяжёлыми, словно два бревна. Прошло несколько минут молчания, прежде чем я перевёл взгляд на них. Сначала на отца, затем на маму. Мои глаза задержались на ней. Она сделала глубокий вздох и затем слабо улыбнулась мне. — Мне было всего шестнадцать лет, когда я впервые забеременела, — начала она. — Мои родители были разъярены и родители твоего папы также. Они потребовали, чтобы мы женились немедленно и, конечно, это был 1971 год. И мы сделали это, поскольку было положено. Мы поженились, и в 1972 году родился Найл, и мы все были счастливы, но только до той ужасной ночи в ноябре 1989 года. — Что с ним произошло? — Он ... — прежде чем сказать, мама вытерла глаза. — Он убил себя. — Что? Но ... почему? Я заметил, что мои родители обменялись ещё одним взглядом. — Почему бы нам не поговорить об этом завтра, ладно? — Мягко сказала мама. — Почему? — спросил я немного недовольно. Нет, ну а что. — Говорить об этом тяжело для нас, ты должны понять. — Вздохнув, я кивнул и поднялся с дивана. — Почему вы не рассказали мне об этом раньше? — Спросил я, глядя между ними двумя. Отец слегка улыбнулся. — Твоя мать сказала, что для нас будет трудно об этом говорить. Я просто кивнул, прежде чем я вышёл из гостиной и направился в свою комнату. В течение десяти минут все мои представления о моей жизни и жизни моей семьи были изменены, и, почему-то, я чувствовал себя смущённым, я не знаю, о чём мне думать, или о ком, и это раздражало. Я любил держать всё в своих руках в той или другой ситуации своей жизни. Но не в этот раз. Со вздохом я подошёл к кровати и поднял последние два снимка, пытаясь найти то, что поможет мне немного отвлечься. Я положил обе фотографии на свою кровать и посмотрел на них. На них были изображены два парня, которые держались за руки. Я был вполне уверен, что блондин был моим братом... Найл. Кем был другой я понятия не имел. Его тёмные волосы были идеально уложены, и он был, явно, не западного происхождения, ведь он имел довольно яркую восточную внешность. Я взглянул на обратную сторону снимков, оба были датированы 1989 годом. Тот же самый год, когда он умер. Найл. Тогда я перевернул фотографии снова и посмотрел на изображения. Несомненно, у моего брата были гомосексуальные отношения с этим парнем. На одной из фотографий они стояли в обнимку, а на другой даже целовались. Просто простой поцелуй, но всё же поцелуй. Интересно, кто этот человек, который делал снимки. Или, возможно, они использовали таймер. Кто знает. Я отвел взгляд от снимка и вместо этого взял тетрадь. Она был размером с обложку DVD, чёрная и, видимо, очень личный. Я понятия не имел, что Найл может написать в ней, но я все же открыл её и посмотрел на первую страницу. Книга Найла. Январь 1989 год Смерть делает нас ангелами и даёт нам крылья там, где были плечи, мягкие, как вороновы когти. Я криво улыбнулся. Он был драматичным в выборе слов, это уж точно, но даже при том, что это действительно было довольно мелодраматическим, мне понравилось. Это было своего рода... симпатично, если, конечно, можно было использовать это слово для описания фразы. Таким образом, первая запись была написана в книге с января 1989 года и вероятно он был ещё жив. Возможно, это был его дневник, а не только случайная тетрадь? Я перевернул страницу и сразу понял, что был прав. Это был дневник. Я не знал, должен ли я читать его или нет, но моё любопытство снова победило, и я начал читать. 11 январь, 1989 год Я начал замечать, что со мной что-то не так. Все мои друзья продолжают говорить о девочках, девочках и всё время о них. Девочки - это, конечно, хорошая тема, но не настолько, чтобы говорить о них всё время. Они продолжают обсуждать то, как прекрасна Мишель Пфайффер и Мэг Райан и всё, о чём я могу думать, как прекрасен Майкл Джексон, хотя, в последнее время, он начинает выглядеть немного странно... Во всяком случае, что-то определённо не так со мной. Я не должен думать, что мужчина прекрасен. Мне нужно смотреть на девочек, но не на парней. Возможно, мне необходимо поговорить с кем-то? Не такая хорошая идея, ведь меня бы просто послали в тюрьму или что-то в этом роде. Лиам, наверное, понял бы, он всегда понимает, независимо от ситуации. Широко распахнув, я оторвался от книги. Так он был геем, но, очевидно, он не хотел, чтобы кто-то знал. Может быть, это было причиной его самоубийства? Кто был Лиам для него? Его другом? Возможно. Я снова посмотрел на книгу. В следующий раз он написал в марте 1989 года. 26 марта 1989 Мама и папа убьют меня, если когда-нибудь найдут фотографии, которые я храню в этой коробке. Я прочитал ещё раз. Были ли это те самые фотографии, которые я нашёл? Нет... этого не может быть. Эта запись была написана в марте 1989 года, а те снимки были сделаны только в августе 1989. Это ведь обычные фотографии, но он им не понравился. Они ничего не сказал по этому поводу, но я вижу их недовольные лица, когда я иду к нему домой. Я догадался, что он имел ввиду того черноволосого парня, но я всё ещё не знал его имени. Почему Найл не упоминал ничего об этом парне раньше? Я посмотрел на тетрадь и увидел обрывки страниц. — Чёрт! — воскликнул я в отчаянии. Он живёт один, он не ходит в школу и его имя... Мне нравится его имя, оно по-своему необычное, по крайней мере, по сравнению с другими именами. Зейн. Зейн. Зейн. Мне нравится он. Нравится очень. Это ведь неправильно? Видимо. Но он такой удивительный, так забавен, так хорош, так красив. Я не должен думать так о своем друге, не так ли? Нет. Я не могу помочь ему. Такое чувство, что внутри меня всё рушится... Любовь? Чёрт, если кто-то когда-нибудь прочтёт это, я, наверное умру... Так значит, это его имя. Зейн. Теперь я хоть знаю, как его зовут. И брат был влюблён в этого Зейна, но казалось, что Зейн не знал об этом. На этой странице уже нечего было читать, затем шли ещё несколько вырванных листов. Следующая запись была сделана в мае. 13 мая 1989 Я пошёл к нему домой вчера вечером. Маме действительно не нравится. Мягко говоря ...