Зверь

Званый вечер в резиденции удался на славу. Впрочем, Оскару Шиндлеру — директору местной фабрики, авантюристу, взяточнику и по совместительству немного святому — он больше напоминал безумные пиры Валтасара или римских императоров времен распада великой империи. Он чуть пригубил из своего бокала и задумался, глядя на пьяного коменданта концлагеря, сидевшего во главе стола. Весь этот разгул, это безумие – не симптом ли оно того, что тысячелетний Рейх, объявленный фюрером, идёт к концу, так и не начавшись? Впрочем, если и был это пир в духе цезарей, то роль императора на нем непременно досталась бы коменданту концлагеря, унтерштурмфюреру дивизии СС «Тотэнкопф» Амону Гёту. Достигший этого звания коварством и убийствами подобно многим римским кесарям, он был сегодня в центре внимания, без особых усилий собрав вокруг себя весь цвет местного общества. Расточительно щедрый хозяин, в доме которого рекой лилось вино, каждый вечер вновь был готов окунуться в пьянство и разврат. Оскар, видевший свою цель в спасении жизней заключенных, считал его своим антиподом, полной противоположностью, но теперь, глядя отстранённо на этот разгульный и бешеный образ жизни, не мог не признать, что Амон и впрямь обладает странной притягательностью… и не только для женщин. Оскар смутился, поняв, что слишком долго смотрит на него, и поспешно отвел взгляд. Было, однако, поздно: тяжёлый и мутный от непомерно много выпитого взгляд остановился на нём. - А-а-а, это же Оскар? Тот самый владелец фабрики, который периодически упрашивает меня оставить в живых то одного, то другого еврея? Думаете, я ни о чем не догадываюсь? – Он обвел глазами зал, и веселый гомон стих, а улыбки сползли с лиц. О благотворительной деятельности Оскара было известно широкому кругу людей, и неудивительно, что слухи достигли в итоге ушей коменданта концлагеря. Многие, боясь, что Гёт вскоре затеет драку, поспешно покидали зал. С оставшимися Амон распрощался, с трудом держась на ногах; отослал почему-то и девушек, хотя раньше не упускал случая позабавиться с ними в спальне на втором этаже особняка. Затем, шатаясь, подошел к нему и плюхнулся на соседнее кресло. Оскар усилием воли заставил себя успокоиться, затем плеснул в стакан ещё коньяка и протянул тот ему. Амон щедро отхлебнул, но, вопреки ожиданиям Шиндлера, вовсе не свалился под стол от передозировки алкоголя, а напротив, задумался, уставившись в одну точку. Потом, будто сбросив с себя сонную одурь, внезапно повернул голову, и, поймав взгляд Оскара на себе, спросил с хитрецой: — Оскар, думаете, как спасти своих рабочих? Я, верно, сильно мешаю вам в этом деле? — Я знаю, что вы очень проницательный человек, герр комендант, но вы неправы, - дипломатично начал Шиндлер, но Гёт вновь оборвал его: — А знаете ли вы, что никто не может безнаказанно смотреть на герра коменданта… вот так вот? — И кошка может посмотреть на короля, герр унтерштурмфюрер. — Оскар склонил голову с видимой почтительностью, стараясь скрыть таким образом от глаз напившегося коменданта улыбку. Амон, конечно, был нетрезв, но подозрительность не покидала его никогда, и он властным жестом взял Шиндлера за подбородок, вынудив повернуться к себе и заглянув тому в лицо. Чутье не отказало Амону: этот прохиндей и в самом деле улыбался! Амона мутило, голова казалась такой тяжелой, что не было сил держать её высоко, и она моталась из стороны в сторону. Он приготовился быстро вскочить, чтобы врезать этому наглому Оскару — но вместо этого потерял равновесие и упал мимо стула, по пути зацепив скатерть и вылив остатки коньяка на себя. Хотелось скорее подняться, но пол словно уходил из-под ног, и он вновь и вновь оказывался на полу, беспомощный и неловкий, как годовалый ребенок. — Ну-ну, герр комендант, не стоит… Вы выпили сверх всякой меры, и премерзкое пойло. — Оскар учтиво нагнулся к нему, помогая встать. Служанка, убиравшая со стола остатки еды и посуду, испуганно покосилась на их возню. — Не стоит бояться, Хелен, вы можете быть свободны! Я помогу вашему хозяину подняться в спальню и уложу его! Невыносимо хотелось рассказать Оскару, какой же он нахал, но из горла вырывался бессвязный набор звуков, и Амон подумал, что и впрямь слишком пьян, чтобы спорить, лениво повиснув на руках Шиндлера. Тот подхватил его подмышки (герр комендант был слишком тяжел, чтобы нести его на руках) и потащил его вверх по лестнице в спальню. Тяжело ступая, он кое-как доволок его до дверей комнаты, но тут к Амону вернулось сознание, и до широкой незастеленной кровати он добрел почти что сам, рухнув на неё, как брошенный грузчиком мешок с мукой, и вновь норовя свалиться. Оскар с трудом подвинул его к середине, стянул с него сапоги и расстегнул верх кителя, собравшись уже с чувством выполненного долга отправиться к себе. Но тут Амон перевернулся, внезапно поднявшись и подмяв Оскара под себя. — Вы наглец, Оскар, и просто невыносимый! Почему вы, черт возьми, решили, что можете раздевать меня, как младенца, пользуясь моей беспомощностью? — сказал он, обдавая его бьющим в нос запахом дешевого коньяка. Правильные черты его лица были искажены злостью и раздражением; он оскалился, и верхняя губа обнажила клыки, которые были чуть длиннее, чем у обычного человека. — А вы, герр Гёт, очень коварны: всё это время я думал, что вы в пьяном обмороке и неспособны двигаться сами! — Оскар попытался ответить в тон, улыбнувшись, но задобрить плашувского зверя у него явно не получилось: лицо Амона, разгоряченное и злое, по-прежнему нависало над ним. — Думайте, что говорите. А главное, кому, — зло прошипел он. Ситуация становилась неловкой. Оскар водил глазами по сторонам, пытаясь найти то, что сошло бы за маломальское оружие в борьбе; взгляд, впрочем, тут же зацепился за Амона: угол его белой сорочки, заправленной в штаны, вылез оттуда, и в образовавшемся треугольнике между её расходящимися полами была видна розоватая с желтизной кожа и тёмная полоса волос, уходящая вниз. Неизвестно почему от этого прозаичного зрелища по спине пошли мурашки. — В конце концов, Амон, пустите меня! Он заворочался, пытаясь освободиться от весомой туши герра коменданта, но тот надёжно оседлал его, даже не думая слезть или подвинуться. — Что ты решил сделать со мной, а, наглый ты выскочка? Думал, что я ничего не почувствую? Потом разболтал бы это всему концлагерю, включая младших офицеров? — Амон, Амон, вы неправильно меня поняли! Я всего лишь хотел уложить вас в кровать и помочь раздеться… Но договорить ему не удалось: герр комендант зарычал и замахнулся. Оскар наконец высвободил правую руку, чтобы блокировать удар, а свободной левой, извернувшись, дотянулся до тяжелой медной пепельницы, стоявшей на тумбочке у изголовья кровати. Удар пришелся Амону точно по затылку, после чего тот обмяк и рухнул на Оскара, окончательно придавив того к кровати. Выбравшись из-под тяжёлого тела, он хотел было уйти, но в дверях обернулся, бросив прощальный взгляд на бессильно распростершегося на белой простыни Гёта. Он прерывисто и тяжело дышал, чёрная прядь волос прилипла ко лбу, но само лицо выглядело теперь спокойным и почти умиротворенным, и только легкий изгиб губ указывал на прежний хищный оскал. Нельзя было не признать, что даже в таком виде этот человек источал некий животный магнетизм, который заставлял всех окрестных девушек млеть в его объятиях, а мужчин — пасовать перед его звериной волей. В мозгу забрезжила шальная мысль: что, если и впрямь он воспользовался бы его нынешней беспомощностью в самом дурном смысле, оставив его после привязанным к кровати, в лужице собственной крови? Оскар знал, что подобные расправы не редкость в армии и концлагерях – везде, где люди давали выход инстинктам власти и унижения слабейших. Это заставило бы Амона замолчать, дав Оскару возможность угрожать ему риском разглашения. Возможно, тот стал бы покладистее и тише, боясь позора и позволив ему спасти ещё нескольких людей из плашувского лагеря смерти. Верно, в обычное время этого не случилось бы, но эта кошмарная война и смерть, ходящая вокруг, притупила его страх, и мысль об усмирении зверя казалась соблазнительно правильной. Оскар выдернул ремень из штанов Гёта, спустив их ниже, задрал сорочку, оголив так полностью нижнюю часть тела, затем с опасением огладил спину, словно боясь, что зверь вновь очнется и кинется на него, потом спустившись ниже и притрагиваясь к Гёту все смелее. Кожа была на удивление нежной и светлой. Оскар, вначале боявшийся за свою боевую готовность, понял, что притягательность того слишком велика: член постепенно наливался тяжестью, и он мог чувствовать, как пульсирует каждая вена. Он стянул с себя одежду и устроился сверху на нем поудобнее. Смочив член вместо смазки собственной слюной, он раздвинул его ягодицы, и, с трудом найдя тёмное сморщенное отверстие и растянув его пальцами, протолкнулся внутрь. Первые движения были крайне трудны, и поза оказалась неудобной, но затем Оскар приподнял Амона за бедра, подсунув ему под низ живота подушку, и дело пошло быстрее: адреналин и осознание риска возбудили его, а воспоминания о звериной сущности врага и всех его выходках распаляли все сильнее. Он толкался в узкий вход, остервенело сжимая бока Амона, пока не ощутил странную влажность, словно тот, стал подобен женщине и мог теперь отзываться, что возбудило его ещё сильнее. С силой толкнувшись в него ещё пару раз, он кончил и упал, прижавшись к нему. Затем, отдышавшись, поднялся, но опустив голову и посмотрев вниз, понял, что зашел слишком далеко; кровь, сочившаяся из отверстия Амона сперва по капле, потекла сильнее. Амон, разумеется, не мог отзываться на ласки, и реагировал всё это время не больше, чем труп, но боль от разорванного заднего прохода, как видно, была ощутимой: он застонал во сне, пытаясь перевернуться, и Оскару показалось даже, что тот стонет: «Нет». Волна опасений вновь накрыла его, и он поспешно оделся и вышел, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать от виллы прочь, как испуганный заяц. Амону же в это время снился страшный сон: словно он, юный, ещё только принятый в нацистскую партию, проходит сквозь странный ритуал инициации, где его под прицелом вальтера, упирающегося в затылок холодным стволом, заставляют раздеться и лечь, после чего бригаденфюрер СС, под начальством которого он служил, ложится на него сверху и насилует, больно врываясь в него сзади, чтобы снова и снова причинять боль, а он вырывается, крича: «Нет, нет!», — и в затылке, пульсируя, нарастает неприятная боль от выстрела. *** Пробуждение было болезненным: боль от удара в затылок отдавалась в каждой клетке тела. Амон тихо шипя сквозь зубы застонал и схватился за него рукой, но вскоре с удивлением понял, что болит не только голова. Рука отчего-то была вся в крови. Приподнявшись в постели, Амон обнаружил, что простынь и одеяло пропитались кровью, тёмные пятна которой покрывали всё белое бельё. Штаны отчего-то были спущены, хотя он в упор не помнил, чтобы раздевался перед сном. Постепенно в памяти всплыла ссора с Шиндлером, он вспомнил, как замахивался рукой… После этого наступал туман, прерванный после ночным кошмаром, но обжигающая боль в заднем проходе говорила, что сон, скорее всего, воплощался наяву. Мучительно хотелось завыть и броситься на него снова, но того, конечно, давно простыл след: наверняка тот скрылся у себя на фабрике, которая коменданту концлагеря, увы, была неподвластна. Амон с трудом встал, задумавшись над этим; впрочем, визит в ванную и обычная утренняя разминка с винтовкой в руках помогли ему вернуть ясность мысли и быстроту действий. Вниз он спустился с улыбкой, и ничто не указывало на то, что Гёт замыслил страшную месть. Несмотря на эту внешнюю беззаботность, он тщательно и педантично, как и положено немцу, готовился: приказал установить замок и два наружных засова на дверь в подвал виллы, затащил туда металлический остов старой кровати и пару старых матрасов.