Зверь

Дела, тем не менее, шли своим чередом. От посредников и людей на местах к нему стекались частые сведения о доносах, о жалобах на качество продукции фабрики, о том, что доверия к её директору, получившему важные оборонные заказы благодаря череде взяток, всё меньше и меньше. Шиндлер вовсе не собирался просить своих рабочих увеличить производительность, ввести контроль качества или пройти с ними какие-либо курсы повышения квалификации — о, нет. Он хотел пойти по проторенной дорожке, собираясь нанести череду визитов в высшие эшелоны власти, ведающей снабжением фронтов. Разумеется, не с пустыми руками. Именно поэтому одним прекрасным утром он сообщил своей секретарше о временном отъезде назад, в Германию, сердце Рейха, для улаживания некоторых дел, и попросил упаковать чемоданы с дорогими подарками. Отдельно им были спрятаны толстые пачки купюр и образцы продукции. Его не будет недели две, не больше. О, нет, не стоит беспокоиться и вызывать шофера в такое раннее время — он доедет до станции сам, машину можно будет отогнать позднее. Энергичной походкой, распространяя вокруг себя присущую ему атмосферу успеха и жизнелюбия, ранним утром он спустился с крыльца фабрики и, тронувшись с места, направился к железнодорожным путям. Дорога, вначале огибавшая фабричные цеха и бараки, шла потом вдоль лагерной стены с колючей проволокой поверх неё, а затем, когда все строения исчезали из виду, становилась совсем проселочной, превращаясь в разъезженное месиво глины с глубокими колеями. Оскар, разумеется, ехал совсем медленно, тщательно огибая самые глубокие рытвины и аккуратно объезжая глубокие лужи. Аккуратно, очень аккуратно: он был в этом уверен, — но на одном из скачков по буграм послышался громкий хлопок, и машина, по инерции прокатившись вниз ещё два-три метра и чуть скосив направо, встала. Шиндлер, выругавшись и громко хлопнув дверью, вышел, и, с недоумением нагнувшись, попытался осмотреть переднее колесо, но тут послышался ещё один хлопок и сильный удар, после чего всё скрыла блаженная темнота.

***

Голова болела, характерной горячей пульсацией отдавалось место удара сзади, на затылке, но хуже всего была невозможность пошевелить чем-либо и открыть глаза. Ужасающее чувство. Он дергался, как бабочка, насаженная на иглу энтомолога, пытаясь перевернуться или хотя бы немного передвинуть руку или ногу, но тщетно. Кажется, всё вокруг было покрыто непроницаемой и сковывающей движения серой пеленой. Даже застонать было трудно: он пытался кричать изо всех сил, но непонятно почему из горла вырывались лишь слабые сдавленные звуки, не слышные ни для кого, кроме производящего их. Состояние это было настолько чудовищно, мучительно, что Оскар вряд ли бы смог точно сказать, сколько оно длилось: полминуты или половину дня. Внезапно где-то рядом послышались приближающиеся тяжелые шаги; от страха он начал дергаться с удвоенной силой. Вокруг сильно посветлело, и сквозь рассеивающуюся пелену он увидел угол помещения, потолок с одинокой лампой и открывающуюся дверь, а затем и черный полукруглый верх офицерской фуражки. Впрочем, не стоило и гадать, был ли ему знаком входящий сюда офицер СС. Разумеется, это был Амон, униженный им тогда и отчаянно жаждавший мести. Он обмяк. Внутри похолодело, а по спине тотчас прошли мурашки. Вошедший тем временем подошел к нему вплотную и нагнулся. Догадка была верна: он увидел перекошенное злобой лицо Амона. Тот развязал повязку на лице, удерживающую кляп, не вынимая его, и развязал мешкообразное подобие смирительной рубашки. Способность двигаться, увы, не вернулась: руки и ноги были связаны веревками в нескольких местах. Кроме того, подняв голову, он понял, что прикован к цепи, поднимавшейся к потолку, а затем уходящей куда-то в сторону. Амон отошел, и Оскар настороженно огляделся: помещение более всего напоминало небольшую скотобойню или кабинет безумного патологоанатома. Почему мы не сравниваем его с камерой пыток? О, всего лишь потому, что глупо сравнивать предмет с тем же самым, чем он и является. Цепь дернулась кверху, заскрежетав, и медленно подняла с пола связанную тушу Оскара. Теперь он почти стоял, вернее, висел в воздухе, чуть касаясь пола носками. Подняв скрипящий рычаг и зафиксировав его тело в этом положении, Амон вернулся. Нижняя часть его лица скривилась в хищном оскале; глаза оставались холодными и колючими. — Решил, что я прощу тебе всё, урод? Что я буду закрывать глаза на твои шашни с евреями? И, — дай-ка я угадаю, — наивно надеялся, что я был пьян той ночью и ничего не запомнил? Оскар отрицательно мотнул головой. Глаза его умоляли о пощаде, хотя он и не отдавал себе в этом отчета. — Знай, что в ту ночь ты подписал себе смертный приговор, любимец всех евреев, — продолжал Амон, обходя его вокруг. — Неужели ты думал, что это сойдет тебе с рук? Положение пока что вовсе не казалось безвыходным: взгляд Оскара упал на пистолет в расстегнутой кобуре, висевшей на поясе у коменданта. В мозгу лихорадочно бегали мысли о том, один ли Амон знает о его заключении, далеко ли слуги, сможет ли он в одиночку освободиться от пут, если вырубит герра коменданта одним точным ударом. Он попытался едва заметно раскачаться, — Амон, кажется, ничего не замечал, обходя его сзади. Когда он вновь появился в поле его зрения, Оскар дернулся назад, и, сгруппировавшись и подтянув ноги к животу, попытался пригнуть подальше и сбить того с ног. Амон упал было, но быстро откатился в сторону и вскочил. — Ах ты тварь! — Что-то наподобие лезвия ножа блеснуло у него в руках, и Оскар ощутил под коленками сзади резкую боль. Не обжигающую боль удара хлыстом, не холодный удар дубинкой… нет, этот был почти безболезненным, однако, как он с замиранием сердца понял по растекающейся под собой лужице крови, куда более глубоким. Ноги ниже колен больше не слушались — Амон перерезал ему сухожилия. — Больше не будешь пинаться, — сказал он, удовлетворенно поджав губы и в очередной раз подойдя к пленнику. Кажется, он собирался сказать что-то ещё, но Оскар был высоковат, особенно теперь, повиснув на цыпочках, и герру коменданту приходилось задирать голову. Рычаг под его рукой вновь скрипнул, и Оскар опустился на колени, вынужденно, поскольку сам сделать этого уже не мог. Перерезанные мышцы начинали нестерпимо болеть. — О, вот так гораздо лучше, — удовлетворенно продолжил Амон, вернувшись. — Что же мне с тобой сделать? Насиловать тебя во все возможные дырки? Или отрезать по кусочку и съедать? Ну, начнем с малого, чтобы ты смог хоть немного искупить то изнасилование. — Сейчас я вытащу кляп, но учти: будешь орать — перережу связки. Не сомневайся, я знаю, как это делается, - он коротко кивнул в подтверждение своих слов и пристально взглянул на Оскара. – Ну что, готов? Если согласен на мои условия, моргни два раза. Несмотря на всю нынешнюю и возможную боль, которую мог причинить ему этот садист, Оскар готов был смотреть на него, не мигая, всю вечность, пока чувствовал в своей душе силы бороться. Ключевым словом здесь, как вы понимаете, было «пока». — Ах, я забыл, ты будешь верен себе до конца. Считаешь себя этаким несокрушимым героем, да? Или праведником в клетке у льва? О да, Оскар, да, я — лев, и мой закон — любовь! Во всех её видах! Сегодня, например, мы опробуем оральный способ. С этими словами он извлек из его рта скользкий забивавший, как казалось Шиндлеру, всё горло кляп, с отвращением отбросив мокрый от слюней плотный ком ткани в сторону. — Но поскольку, как я догадываюсь, отсасывать мне просто так ты не согласишься и начнешь, чего доброго, яростно кусаться, я хочу избавить тебя… — Амон, постой, не надо, — перебивая его, хрипло вскрикнул Шиндлер, однако договорить он не смог: тот, держа его за затылок, замахнулся кулаком. Сильный удар пришелся на рот и выбил ему передние зубы, — Оскар понял это, когда выплюнул светлые их осколки вместе с кровью на пол. Этого Гёту показалось мало, и он довершил начатое, тяжелой рукоятью пистолета выбив ему ещё несколько зубов по краям. — Прекрасно! Теперь, по крайней мере, ты не будешь кусаться, — удовлетворенно кивнул он, пока Оскар отплевывался от остатков зубов, и, ослабив ремень, расстегнул ширинку и достал член, поднеся его к лицу своего пленника. Тот попытался было отклониться, но Амон крепко держал его за затылок, подвигаясь к нему поближе и вводя член между его губ. — Давай, дорогой, сделай мне приятно, не надо его выплевывать. Не сопротивляйся, - мягким, почти просительным тоном продолжал он. — Вот отрежу тебе язык, и захлебнешься собственной кровью. Ты ведь понял, что сегодня я решительно намерен выполнять свои обещания? Оскар инстинктивно сглотнул, на время перестав выталкивать пока ещё вялый и мягкий пенис Амона изо рта, и тот просунул его глубже. — Вот видишь? Послушный мальчик. Ну сам посуди: кому ты потом будешь нужен без языка? (Впрочем, Амон уже твердо решил, что никакого «потом» для Оскара не будет.) Так что в твоих интересах сейчас хорошо им поработать. Оскар неумело обхватывал его губами и неуверенно касался его языком, стараясь не задохнуться. Амона, впрочем, видимое отвращение на лице пленника лишь заводило. Вскоре он был полностью возбужден; длинный и твердый, его член тер ему горло, перекрывая доступ воздуха. Он толкал его языком, вызывая у своего мучителя желание ещё сильнее толкаться в его рот. Много времени не потребовалось, и после нескольких быстрых и сильных толчков он кончил, и Оскар с отвращением ощутил чужеродный привкус спермы. Амон отстранился, вытаскивая член, и с усмешкой посмотрел на хватающего ртом воздух Шиндлера, но не дал ему сплюнуть, коротко приказав: — Глотай, — он положил два пальца ему на горло, чтобы проконтролировать, точно ли тот сглотнул, а затем удовлетворенно кивнул и обтер член носовым платком, затолкнув его обратно в штаны. — Понемногу учишься, но успехи слабые. Завтра посмотрим, как ещё можно тебя использовать. Он отцепил Оскара и оттащил его, обессиленного, в каморку, больше похожую на чулан, где швырнул лицом вниз на грязный, покрытый бурыми пятнами засохшей крови матрас. — Помнишь его? Можешь придумывать удобные позы, но учти — в следующий раз сверху буду я. Параша в углу, кричать бесполезно. Можешь осваиваться. Решетка дверцы с лязгом захлопнулась, удалялись постепенно тяжелые шаги, и Оскар остался в подвале один — отходить от ран и готовиться к новым.