Зверь

Но даже когда после длительной череды мучений тела, отчаянно цеплявшегося за жизнь, душа покинула тело авантюриста Оскара Шиндлера, герр комендант не хотел отпускать его. Играя с ним, как сытый довольный кот играет с мышью, испустившей дух, то отбрасывая от себя, то выпустив когти и вновь притягивая добычу к себе за тоненький хвостик, он совсем не хотел сразу с ним расстаться. Вспоров Оскару живот, обрызгавшись фонтаном крови, он подождал, пока она не потекла тонкой струей. Чуть расширив и углубив разрез, он взобрался на стол, нависнув над телом, свободной рукой на ощупь расстегивая ширинку и доставая член, чтобы погрузить его в теплое нутро. Недолго готовя себя, плотно обхватив основание члена, пока тот не набух, а головка не выставилась наружу из-под крайней плоти, он начал толкаться в прорезь на животе. Кровь, вытекающая из неё, делала мокрым все вокруг. Что-то чавкало и хлюпало при каждом движении, обдавая его парой-другой капель крови. Погружаясь в него глубже, на всю длину ствола, он отмечал приятное сопротивление, трение, почти узость, словно имел дело с девственницей, с той лишь разницей, что партнер его был мертв и недвижим. Амону вполне хватило нескольких минут, чтобы удовлетвориться. Его бросило в дрожь от разрядки, затем в приятную истому; он был вполне готов лечь рядом с неподвижным Оскаром, обхватив того, как большую куклу, если бы металлический стол не был холодным и мокрым. Спать, очевидно, лучше было вернуться к себе на виллу, и в этот раз Амону было несказанно жаль оставлять его здесь. Он вернулся через несколько часов, утром, и необходимо сказать, что ночной его сон был мирным и спокойным — как у ребенка. Ничто не тревожило его, не виделись тени жертв в ночных кошмарах, заставляя вскакивать с криком. Развалившись на широкой кровати, он спал в ту ночь тихо, тяжелое дыхание было ровным, грудь мерно поднималась и опускалась, и ничто не указывало на недавние его зверства. *** Тело Оскара и впрямь казалось ему огромной игрушкой, и он ловил обрывки детских воспоминаний, когда родители подарили ему плюшевого мягкого медведя, такого огромного, что он никак не мог играть с ним на равных, только ворочая его и опрокидывая, сам боясь его веса. Он прикасался к коже, почти лаская её, но она, такая мягкая и податливая всего несколько часов назад, стала холодной и задубевшей; от сильных его прикосновений и ударов на ней оставались вмятины, как на шляпке старого гриба, постепенно расцветающие синяками, переходящими в трупные пятна темных сине-зеленых и пурпурных оттенков. Живот вспух, и сквозь прорезь на нем, измазанную почерневшей и издающей резкий запах кровью, проглядывала темно-розовая набухшая плоть: должно быть, просились наружу кишки. Светлела на их фоне тонкая желтоватая оболочка какого-то внутреннего органа, и даже Амона, привычного к разнообразным личинам смерти, постепенно начало мутить от устоявшейся в подвале атмосферы, постепенно наполняющейся ароматом смерти и разложения. Конечности словно одеревенели, и не было возможности раздвинуть или согнуть их, придавая другое положение. Сокрушенно оглядывая тело бывшего авантюриста и взяточника, ставшее мишенью его игр, Амон вынужден был признать, что забавляться уже нечем. Для постороннего наблюдателя склонивший голову над телом бывшего товарища и даже надувший губы, как обиженный ребенок, Амон показался бы огорченным смертью Оскара, в действительности сожалея лишь, что тело того больше непригодно для его игры. Он подхватил его под мышки, перетащив на большую тачку, и, с трудом перекатывая колеса через неровности и пороги в полу, повез дальше вглубь подвала, где размещалась котельная. Черная от сажи и копоти печь, растопленная Амоном, ожила, зашумев. В огромной полукруглой пасти её исчезали дрова, жар от которых согрел холодные стены подвала. Разгораясь всё сильнее, огонь напоминал жертвенный костер на древних языческих обрядах. Тело Оскара вскоре последовало туда, полностью оправдав эту нашу ассоциацию. С усилием задвинув труп в глубокую пасть печи, герр комендант проводил его взглядом, стоя рядом и словно прощаясь. Амон, тем не менее, был не чужд религиозных предрассудков. Как и положено мальчику из богатой семьи, воспитанный в католическом духе, он, провожая взглядом тело бывшего друга, постепенно пожираемое пламенем, осознавал, что души их не увидятся после смерти: душа Оскара, очищенная спасением людей, легкая, будет подниматься вверх к небесам, его же, тяжелая, переполненная чужой болью и кровью, поневоле опустится вниз, где за неё ухватится стая бесов, хохочущих, пищащих, визжащих, цепляющихся за неё, раздирая в разные стороны. Лицо, однако, никак не выражало этих его сомнений. Пламя пробегало отсветами по нему, раскрашивая оранжевыми пятнами, чередующимися с тенями, делая его похожим на морду тигра, скалящегося в хищной гримасе, и он казался удовлетворенным, почти довольным.