Зверь

Герр комендант вернулся примерно через сутки, а то и позже — Оскар успел выспаться, ощупать в темноте все раны, неловко перевязать обрывками тряпья колени, подумать над дальнейшими действиями. Вариантов оставалось немного: сопротивляться до последнего и приблизить конец, — скорее всего, мучительный, поскольку он уже успел убедиться в том, что обезумевший от жажды мести Амон ни перед чем не остановится, или притвориться послушным, временно успокоив того и выискивая возможность для побега. Поразмыслив, он остановился на втором, надеясь, что представится возможность дать Амону неожиданный отпор, тайком утащив какое-нибудь оружие. Когда он вновь услышал тяжелую, но быструю поступь Гёта, то притворился спящим, затихнув и лежа ничком в углу чулана. Момент, когда тот отпирал дверцу, был хорош, но на стороне врага были скорость и сила сытого здорового человека, а Оскар мог передвигаться лишь на четвереньках. Он вскочил, попытался сбить его с ног, но понял, что совсем ослаб в этом заключении. Заработав несколько пинков в бок и живот, он услышал над собой насмешливый голос: — Неужели тебе не надоело сопротивляться? Неужели ты не понял, что здесь я устанавливаю правила, и чувство самосохранения должно было тебе подсказать, что им надо следовать? Смешно наблюдать за твоим упорством. Оскар сжался, чувствуя, как его руки намертво привязывают ко вбитому в стену кольцу, стараясь лечь и подтянуть колени к груди, чтобы тот больше не мог его бить. — Ну-ну, не бойся. Сегодня ты будешь моей девочкой, — Амон провел по его спине, подтянув к себе и переворачивая на живот. Его фальшивая, деланно нежная интонация по-настоящему пугала. Он завозился, очевидно, стягивая с себя штаны, затем провел рукой у Оскара в паху, шаря в поисках застежки его штанов, после чего резко стянул их вниз и огладил его ягодицы, чуть раздвигая их. Короткое время потребовалось ему для приведения своего члена в боевую готовность; Оскар мучительно сжался, почувствовав, как тот пальцем ищет его отверстие, нажимает на него массирующими движениями, пытаясь проникнуть. Деланные нежности вскоре ему наскучивают, и Шиндлер ощущает, как к его анальному отверстию приставляют что-то горячее, непомерно большое, а затем, почти разорвав тугое кольцо мышц, ожесточенно толкаются. Амон, кажется, наслаждался издевательством, мягко оглаживая его по бокам, издевательски шепча какие-то нежные слова. Проведя рукой по низу его живота, он нащупал его опавший член и съежившуюся мошонку. — Что такое, Оскар? Неужели ты совсем меня не хочешь? Ещё неделю назад ты готов был взять меня силой, — с деланным удивлением осведомился он. — А теперь я делаю все, что и ты, но тебе нравится корчить из себя неприступную крепость? Что ж, буду получать удовольствие один. Он с силой сжал его, и каждое движение отзывалось внутри Оскара новым приступом боли — то тянущей, то жгучей. Она накатывала волнами, то отступая, то приближаясь, и он устал считать секунды и минуты. Наконец по нервной дрожи Амона он понял, что тот близок к финалу; через несколько движений тот излился в него, болезненно впившись в бока ногтями, и устало рухнул рядом. Через несколько минут его мучитель встал и, неловко одевшись, — в темноте было неудобно — вышел из камеры. Надо сказать, Оскар этого не слышал и понял, что клетка вновь захлопнулась, лишь по лязгу двери. Какое-то время он чувствовал себя не просто изнасилованным и избитым, а будто убитым и закованным заживо. Из-за темноты и узости замкнутого пространства на него навалилось неосязаемое, но от того не менее тяжелое ощущение тяжести, гнетущей, сдавливающей горло, придавливающей к земле, сжимающей виски. Воздуха не хватало настолько, что хотелось расцарапать грудь, но руки, увы, оставались связанными. Казалось, будто его погребли заживо, и он лежал молча, почти не двигаясь, не пытаясь стучать в крышку этого своеобразного гроба, поскольку знал, что кулак неминуемо рассечет пустоту. Раны болели, сильно стучала кровь в затылке. Должно быть, он забылся долгим и тревожным сном, поскольку несколько раз просыпался с волнением, тревогой и неотступным ощущением того, что должен спрятаться от преследующего его демона. Но пробуждение каждый раз напоминало ему о том, что он заперт, и никакого демона из сна нет, а есть только жизнь, и боль, и приносящий её Амон, безумный, но самый что ни на есть реальный. В очередной раз провалившись в тяжелый темный сон, он вновь проснулся от металлического стука и скрипа. Видимо, пока он спал, Амон перетащил его обратно в свою камеру пыток, разложив на холодном столе, словно студент-медик лягушку для препарирования. Руки были пристегнуты к столу ремнями, ноги не двигались так или иначе. Внезапно сверху ударил свет, нестерпимо яркий и обжигающий. Глаза тотчас начали слезиться; он поморщился, отчего лицо сложилось в плаксивую гримасу. Амон, очевидно, наблюдавший за этим рядом, усмехнулся. Оскар чуть повернул голову набок, попытавшись приподнять её от стола: так и есть, он стоял рядом, в той же белой небрежно заправленной в галифе рубашке, опершись локтем на этажерку с полным набором пыточных инструментов – от слесарных клещей и кусачек до медицинских шприцов. Было и несколько неизвестных ему приспособлений. — Ммм, чем же мы займемся сегодня? Кажется, я уже попробовал изнасиловать тебя во все твои дырки. Осталось разве что — дай-ка подумать — проделать новые? — он хохотнул. В глазах его загорелся безумный свет. Ярко блестел и скальпель, который он взял в руки, с видом заправского врача натянув перчатки и весело кивнув ему. Было в его деловитости что-то механическое, леденящее душу. «Маньяк, Боже мой, он маньяк! Он никогда не остановится!» — думал Шиндлер. «Нет, не надо!» — хотелось крикнуть ему, отсутствие передних зубов помешало ему произнести слова как следует. Скорее всего, у него вырвался лишь болезненный стон, но Амон, так или иначе, понял его. — Да, Оскар, — мягко шепнул он ему с укоризненным видом. — Я же говорил, что сделаю это. В этот раз он стянул с него всё, включая нижнее бельё. Присохшие к ранам и порезам тёмно-пурпурные, почти чёрные от запекшейся крови тряпки аккуратно срезал, даже обмыл немного от грязи и сукровицы, плеская холодной водой из большого таза, но в этом не было ничего приятного, и рассчитывать на заботливость не приходилось. — Ах, Оскар, и почему ты не женщина? Я приручил бы тебя, воспитал бы как следует, - с наигранной печалью вздохнул он. — Видел, должно быть, мою служанку и других девушек из лагеря? Она ненавидит меня, но служит мне. Оскар утвердительно опустил и вновь поднял веки. Взгляд его казался тусклым и уставшим. Амон провел у него в паху скальпелем, сперва осторожно, как бы намечая направление будущего разреза, затем с силой нажал, вспарывая кожу. Должно быть, он задел артерию: тут же из длинного пореза тонким фонтанчиком брызнула вверх алая кровь. Казалось, при виде крови герр комендант окончательно обезумел, и, втянув носом воздух, чтобы учуять запах крови, стал похож на хищного зверя. Он вскочил на стол, нависая над ним на четвереньках. На секунду Шиндлеру показалось, что тот пьет её, склонившись над оголенной багровеющей плотью, но долго бояться не пришлось: красная пелена заволокла взгляд, наливаясь тёмно-бордовым, затмила свет и лицо мучителя, и он потерял сознание. — Ты хотел перевоспитать меня, говоря, что величайшая милость — получить жизнь из рук Цезаря, что величайшее благо — уметь прощать? Я догадываюсь, в чем состоял твой расчет: спасти несколько душ, невинных по твоим меркам, — продолжал Амон. — Но знаешь, в чем твоя проблема? Ты хотел этого для себя, не для меня. Тебе было важно быть святым в своих собственных глазах, тайком обманывая меня, скрытничая, выставляя дураком. Сегодня я дам тебе такую возможность. Слышал когда-нибудь о Великой Инквизиции? Они всегда отпускали грехи тем, кого отправляли на костер. Впрочем, он уже давно не мог ответить ему. Оскар видел свет, пронзительный белый свет, и шел к нему.