До дрожи, до последнего вздоха

Автор налажал с НЦ. Простите его.

Эта ночь сулила волшебство и чудеса. Эта ночь, полная благоухания чуть поникших цветов искусного букета, что стоял на ближайшем столике, была необычной. Хотя бы потому, что Луна уже давно оделась в облачное манто и никак не изъявляла желания показываться, чтобы залить всю комнатку своим ярким лучезарным сиянием, как пишут во всех тех романах для юных девочек, мечтающих о принце на белом коне и Серебряном Тысячелетии с его величавыми замками. Люси судорожно разрывает столь желанный поцелуй и нервно оглядывается по сторонам, словно чувствует «взгляд» несуществующих и безмолвных наблюдателей за спиной. Она чего-то или кого-то боится. — А что, если... — договорить Люси не дают, порывисто занимая её губы более важным делом на данный момент. «Если», «кабы»... — Нацу не любит все эти условности. Он считает их абсурдными и совершенно бессмысленными. Либо «да», либо «нет». Среднего ответа нет. Во всём. Так же, как и для Люси. В её мире нет места полутонам и неясным, покрытых дымкой неопределенности ответам. В её мире все нужно делать решительно. Нацу запускает руку в расплавленное золото её волос и наслаждается тем, что может накручивать их на кулак и заставлять Люси запрокидывать голову назад, открывая шею для нескончаемого града резких поцелуев. Вот только в этом нет необходимости. Люси, кажется, сама готова выгибаться до хруста костей, лишь бы получить свою «дозу». Нацу ухмыляется, когда видит затуманенные желанием глаза Люси перед тем, как взять в рот сосок одной груди и начать его нежно покусывать и лизать, заставляя девушку прерывисто дышать и вцепляться руками в мраморный бортик с таким рвением, что практически белеют костяшки. Нацу действует языком аккуратно, осторожно, стараясь не причинить боль, а доставить максимум наслаждения. Другой рукой, выводя на боку незамысловатые, бесформенные пересекающиеся линии, Драгнил поднимается вновь наверх и снова сминает вторую грудь — несильно, но ощутимо, вызывая придыхание и едва слышное то ли скуление, то ли всхлип. Этот шаг обычно толкает на великие поступки. Этот шаг — танец над пропастью. Этот шаг... Нацу отстраняется и, потянув ничего не соображающую Люси на себя, ведёт её в спальню. Аккуратно придерживая, готовый в любой момент ловить из-за её же ног, которые будто пластилиновые. Люси, потакая рукам Нацу, бессильно садится на кровать и сама притягивает к себе своего... Молодого человека. Она по-другому назвать его теперь не может. А он и не хочет. Поцелуи давно уже не детские. Люси, пусть и чуть неумело, боязно, но отвечает бойко, словно хочет компенсировать свою застенчивость и присущую всем барышням голубой крови стеснительность в таких вопросах. Брюки и нижнее белье Нацу постигает та же участь, что недавно футболку. Драгнил заставляет Хартфилию встать и сам расстёгивает её шорты, не разрывая поцелуй, но проворно орудуя руками. Шорты скользят по гладкой коже ног и нарисованным облаком ложатся вокруг щиколоток. Всё, что сейчас происходит, — правильно. Они чувствуют. Люси чуть толкает Нацу и переступает через одежду, стремясь вновь поддаться его губам. В их венах не течёт алкоголь, разливая ощущение свободы и распространяя чувство вседозволенности по артериям. Но всё равно их рассудок не трезв, сдавшись воле инстинктов и трепыханию великого чувства под ребрами. Нацу прижимает Люси к себе и носом проводит по её шее — он не собирается оставлять на коже Хартфилии засосы, считая это чем-то непотребным. Он чувствует, как девушка держится за его плечи и прерывисто, очень громко дышит. Ей не страшно. Стены рухнули, грани треснули и рассыпались мириадами мелких блестящих осколков. Люси чувствует, как напряжен Нацу, и она, точно дразня, прижимается ещё сильнее, заставляя Драгнила недовольно шипеть-рычать. Вот только когда Нацу буквально сжигает прямо на ней последнюю деталь гардероба и двумя пальцами входит в неё, Люси понимает, что назад дороги нет, мосты давно-давно сожжены, прежде чем достаточно громко застонать и чуть прогнуться в пояснице, едва не переусердствовав. Люси не упадёт: вторая рука Нацу крепко держит Хартфилию. Нацу не хочет отпускать от себя Люси, стараясь доставить максимум увесистого удовольствия перед тем, как перейти к основной части, хотя чувствует уже неприятную тесноту и боль на протяжении долгого времени. Драгнил держит себя в руках, хотя с каждой секундой это становится всё сложнее и сложнее: Люси громко и протяжно стонет и всхлипывает, пока не ощущает, что нестерпимая пытка, которая должна быть доведена до логического конца, отступает. Нацу вытаскивает из неё пальцы и одним движением облизывает их, как-то странно улыбаясь. Люси не может говорить, она лишь глубоко вдыхает кажущийся раскалённым до предела воздух и ощущает, как Нацу аккуратно опускает её на кровать, придерживая руками. Ей снова не страшно. Будь что будет. Нацу второй рукой сдвигает одеяло вместе с покрывалом на пол и опускает Хартфилию на белую простыню, которая натянута до предела. Люси чувствует, как спина касается прохладной ткани и невольно вздрагивает, расслабляясь. Нацу нависает над ней и изучает с важным видом, словно перед ним диковинное чудо. Он опасливо косится на руку Хартфилии, что движется прямо к его возбужденному члену. Драгнил перехватывает её за запястье и мягко отводит от себя. — Не надо, Люси. — Но я хочу... — Достаточно того, что ты лежишь подо мной. А большего и не надо. Он заставляет её проглотить последующие возражения, предупреждающим поцелуем завладевая губами: Люси порой слишком много говорит. Девушка старается не смотреть вниз, однако любопытство, убившее жену Лота, всегда пересиливало, поэтому, когда она замечает степень возбуждения Нацу, то сразу же отводит взгляд и заходится в румянце, словно только что её щёк коснулись руки зимнего утреннего мороза. Нацу по-доброму улыбается и наклоняется прямо к ушку Хартфилии, чуть прикусывая мочку. — Расслабься, — Драгнил повторяет это второй раз за сегодняшнюю ночь. И говорит это определённым голосом... Люси вдыхает глубже, вбирает в лёгкие больше воздуха, когда чувствует на своей груди шершавые ладони и старается подавить громкий, постыдный для неё стон, ощущая, как в неё постепенно входит Нацу. Драгнил чувствует своим естеством её девственную плеву. Мужское самолюбие ликует. Гордость — тем более. Люси мечется из стороны в сторону, прикрыв глаза. Ей нравится... Он одним рывком прорывает преграду, а Люси вскрикивает, замирает и чувствует, что в ней как будто с дикой болью сжалась и разорвалась какая-то туго натянутая пружина. В уголках глаз скапливаются слёзы, когда Нацу начинает медленно двигаться, не забывая целовать, будто рассыпаясь в извинениях, приоткрытые губы. Первый раз совсем не удивительный. Первый раз несёт в себе только боль. И эта боль не уступает место наслаждению, как пишется во всех книжках. Правда, эта боль особенная... Она впивается ногтями в спину Нацу и заставляет своё тело повиноваться. Сама приникает губами к его губам, давая негласное позволение-разрешение. Назад дороги нет. Драгнил начинает двигаться в ней медленно, стараясь заметить хоть мизерное изменение на лице девушки, однако она сжимает в руках белую, чуть ли не накрахмаленную простынь и, стиснув зубы, старается терпеть. Первый раз совсем не чудесен. Первый раз запоминается на всю жизнь. — Терпи, — едва слышный шепот еле-еле касается её уха, и тут же чувствуется заботливый поцелуй в висок. — Я рядом. Нацу Драгнил ещё не мужчина, но уже и давно не мальчишка, нависает над ней и старается сам загасить её боль, словно гасит свечку дуновением ветра. Он двигается сначала плавно, словно только-только зазвучала музыка, и он сделал первое па. Люси выгибается — скорее от боли, чем от мнимого наслаждения, и ловит мимолетный поцелуй: лёгкий, как взмах крыльев бабочки. Их танец — танец двух влюблённых людей; красив до невозможности. Нацу готов действительно воспылать, когда, двигаясь в ней, целует молочно-белую кожу груди Хартфилии. Нацу готов рычать, когда зарывается носом в золотистые локоны и вдыхает запах солнца и меда — Люси пахнет так. Этот запах он ни с чем не спутает. Нацу готов... Картонные образы плавятся. Люси громко и протяжно стонет: то ли от боли, то ли от наслаждения, что доставляет ей язык Драгнила, когда тот обводит ореол соска и рисует цепочку поцелуев от груди и вплоть до припухших губ. Его движения уже совсем не щадящие. Он берёт её так, как берёт мужчина свою женщину, принадлежащую ему по праву. Без осторожности, без страха. Люси всхлипывает вновь и прикусывает свою нижнюю губу — пусть ей больно, зато душа… Душа действительно умиротворена. Она не поет, как оно обычно описывается в бульварных романах. Она просто спокойна. Ибо что может быть лучше, чем близость с любимым человеком? Моральная, духовная и физическая. Нацу делает последний толчок и кончает прямо в неё, на какие-то несколько секунд ощущая невесомость в своём теле. Для него время бежало секундами. Для неё — вечностью. Вместе. До дрожи. До последнего вздоха.