немного нервно

Резкие громыхающие биты вразрез человеческим пьяным воплям, литры опьяняющей жидкости вразрез дешевому, никому не нужному празднику – разрезанные лоскуты реальности рвутся настолько, что сшить их заново не представляется возможным. Лицемерные линии улыбок полиуретановым клеем держатся на лицах, разрывающихся на всплески хохота и необузданных вспышек кратковременных эмоций. И все это в эпицентре извержения, трясущегося на последних иголках самообладания. Сехун – кубометры истерии на острое желание тишины, поворачивает дверной замок на три оборота, где тройка – счастливое число любого треугольника, протыкающего своими острыми основаниями и гранями нежную и податливую плоть. Сехун загоняет себя в тюрьму белоснежного кафеля, держа литровую бутылку Джека Дэниэлса, держа в своих слабых и никчемных руках литр Ким Чонина, и опускается на ледяную плитку, обжигающую ледышками осколков чьего-то замерзшего сердца. Сехун – пьяная эйфория с примесью оксидов и никотинов, страждущая того, чего не может получить, - набирает едва теплой воды в глубокой объемной чаше на чугунных ножках. Являя собой непорочное зачатие, расползающееся венозными тоннелями на алебастровой коже, он опускает тонкие лодыжки в воду, избавляясь от пропитавшейся фальшью тряпичной кожи, ощущая себя первооткрывателем собственных ощущений. Кожа ягодиц, поясницы, лопаток взрывами ледяного газа соприкасается с керамической поверхностью, белой эмалью психического забвения. И Сехун достает сигареты. Фитиль тлеет красными вспышками, разбрасывая серебристо-дымчатый фейерверк вокруг замкнутого воздуха; Сехун вдыхает в себя опаляющие химические нити и с радостью ощущает себя в вакууме. Там, вне этих хрупких границ – истинная реальность, где он, проекция всех своих фантазий, празднует свой единственный и неповторимый день рождения; Сехуну исполняется год, на самом деле не очень, но все-таки год – и хлопушки разрываются в барабанных перепонках, засоряя жилы разноцветными конфетти. Стеклянное горлышко Джека Дэниэлса отливает бликами, подчиняясь люминесцентному свету, стеклянное горлышко Ким Чонина, которое трепыхается удушьем в пальцах Сехуна, жалкое изображение внутри блестящей оберточной бумажки. Опьяненное собственной нереальностью, эго обращается к черной этикетке, полюбовно улыбаясь, потому что это все, что осталось. Сехун залпом делает три взрывоопасных глотка и сползает по граням ванны еще ниже, переступая черту, где едва теплая вода – ртутная масса, обтекающая каждый изящный изгиб тонкого тела. Сехун затягивается, снова и снова, заглатывая облака просачивающегося сквозь не замкнутые губы дыма золотисто-бронзовым виски – глянцевая обложка раздробленных идеалов, ценнейший материал, пленяющий умы людей, - и смеется. Смеется также неровно, несглаженно на поворотах, разбавляя кислотные выхлопы истерическими каплями не выпавших осадков. Зажимая фильтр в зубах, он заинтересованно переворачивает горлышко Джека Дэниэлса вниз, позволяя струе яда растворяться в призрачной воде, обтекая торчащие из-под ее кромки, сбитые в пунцовых синяках, колени. - Смотри, Ким Чонин, я купаюсь в твоей сорокаградусной крови, - довольно посмеивается Сехун, опускаясь еще глубже на дно. Пустая бутылка с треском падает на белоснежный кафель, разлетаясь на миллионы осколков так же, как разлетаются пораженные клетки в теле Сехуна, так же, как разбивается его вселенная, достигнув своего предела скорости и не вписавшись в поворот. Не докуривая, Сехун тушит бычок о бортик ванной, выкидывая никчемную бумажку вслед литровому сосуду Ким Чонина; за борт, за границу, за обрывной край шотландского мыса. Сехун – отражение в сломанном зеркале своего эго, лишь депрессивная его часть, закрывает глаза и ждет, когда бочонки откроются, проливая английский крепкий чай по светлому, незаметному пушку на коже щек. Потому что теперь никаких границ, один сплошной вакуум, где остается лишь последний рваный лоскуток, омытый кровью собственных уничтожительных чувств – все, что остается, лишь отпущение собственного греха. В день своего рождения, в канун собственного рождества, номер «666» оказывается проклят; под общие залпы смеха и удовольствия, не обращающие внимания на повернутый в три оборота замок, Сехун с головой погружается на глубину четыреста пятьдесят миллиметров вымышленного ртутного столба, отрезая от своего сердца последнюю кислородную ниточку.