Sacrifices

Курт, одетый как и все другие послушники, покорно ожидал своей участи в задней части группы, пытаясь затаиться среди более нетерпеливых ребят. Не то, чтобы это имело хоть какое-то значение – бог выбирал тех, кого выбирал. И даже если бы Курт остался в этот день в своей собственной постели (что невозможно, учитывая строгую перекличку перед выходом на арену), он бы всё равно получил ровно такой же шанс, как и сейчас, преклонив колени посреди толпы девственно-чистых мальчишек, одетых во всё белое. Верховная жрица остановилась перед алтарём, на котором располагалась кадильница с благовониями. Она стала произносить слова на древнем языке, на котором могли говорить лишь очень немногие в этом мире. Певучие, ритмичные слова всегда успокаивали Курта, но не в этот раз. Они раздирали его в клочья, звучно отдаваясь в голове. Они наполняли его болью, расцветая в душе страхом и беспокойством. Он больше не был чист, а значит, как он думал, отныне не имел права стать избранным. Конечно же, бог знал всю правду о том, что случилось той ночью, знал, что мальчик больше не незапятнанная девственница, как было объявлено во всеуслышание во время его начала обучения в храме. Конечно же, он не будет выбран... Курт был поражён. Несмотря на все его прегрешения, будто бы и не было в его жизни той ночи, будто бы он всё ещё чист и невинен, луч света упал на его лицо. Молодые люди вокруг него практически перестали дышать, кто-то смотрел с удивлением, кто-то с восторгом, а кто-то и с неприятием или равнодушием. А некоторые, всего полдюжины или около того, со стыдом и неверием. Курт был избран. Ошеломлённый и полностью растерянный он поднялся с колен, вернее его практически оторвали от земли парни, сидевшие рядом. Во взглядах напавших на него ребят застыли вина и неловкость, но они не были уверены, что их раскроют, а потому не предпринимали никаких действий. Стража взяла Курта под руки и осторожно подвела к алтарю, в благоговении остановившись перед жрицей. – Понимаешь ли ты, Курт Хаммел, зачем тебя привели сюда? – спросила она. – Да, верховная жрица, – произнёс Курт на удивление ровным голосом. – Но... может, я... могу я сначала поговорить с вами наедине? – На это нет времени. Для обеспечения богатого урожая жертвоприношение должно быть завершено сегодня к полуночи. Ты отправишься на колеснице, да я знаю, она немного архаична, но, тем не менее, тебе предстоит подняться на ней на самую вершину горы, где живут наши боги, в том числе и справедливый, благоволящий нам Блейн. Твоя семья прибудет в храм через две недели к твоему возвращению, на праздник в честь жертвоприношения, и в этот время ты уже будешь свободен и сможешь вернуться домой, – она улыбнулась и тихо продолжила. – Нервничать – это нормально. Просто... просто расслабься. Мы ещё не потеряли ни одну жертву. – Спасибо, жрица, – прошептал Курт, уже смирившись с тем, что в этом году урожай будет ужасным. И виноват в этом будет только он... недостойный. Он должен был покинуть Лайму, даже если пережил ту ночь. Может... уповая на милость бога, он сможет вымолить у Блейна совсем немного времени на то, чтобы другой послушник был избран. Может, если хорошо попросить, бог не оставит эти земли без урожая из-за его нечистоты. Или, может, его в ту же секунду пронзит молния, как только парень предстанет перед богом таким. В надежде Хаммел поднял взгляд к небу, но не увидел там ни тучки, ни капельки. – Идём, дитя. Колесница ждёт нас. Курт чувствовал себя отвратительно всю дорогу до вершины горы. Его ноги дрожали, а руки вцепились в колесницу так, словно это могло спасти ему жизнь. Он был уверен, могло. В конце концов, вся процессия: жрицы, стража и сам Курт остановились. Парень сошёл с колесницы и направился по каменной аллее к алтарю. Жрица, та самая, что успокаивала его там внизу, смотрела, как он был поднят и помещён на алтарь, вытянув руки и ноги, как его тонкие запястья привязали к массивным кольцам, вделанным прямо в камень над его головой. Она подошла, нож свернул в её руках, быстро избавляя парнишку от одежды, оставив лишь небольшой клок, в качестве барьера между его нежной фарфоровой кожей и холодным неумолимым камнем алтаря. Но идеально острым лезвием ножа, она разрезала не только его одежды, но и бархатную кожу. Курт зашипел от жгучей боли и стал задыхаться от душивших слёз. Несколько тонких линий перекрестили его тело. Жрица провела кончиками пальцев по разрезу, смазав их в крови, и прочертила ими линию на лбу у мальчика. "Теперь он придёт", – прошептала она, принявшись растирать тело парня ароматными маслами, которые жгли раны, словно раскалённое железо, а приторный запах душил Курта. Она приподняла его за бедро, частично перекатив на бок, и ахнула. Курт понял, что именно она там увидела, и крепко зажмурился от смеси стыда и дискомфорта. – Ты идиот! Маленький дерзкий идиот! – прошипела служительница. – Вот только не говори мне, что не мог подождать один день! Только ещё один день воздержания! Разве мы многого просим? Если тебе этого так хотелось, ты мог бы дождаться окончания отбора, а потом мы бы отпустили тебя из храма! Тебе крупно повезёт, если он не убьёт тебя прямо на месте! Этот урожай обречён, – с этими словами она отвесила мальчику звонкую пощёчину, от которой, как ему показалось, в его голове что-то раскололось. Неожиданно женщина отступила на несколько шагов назад, и, словно по мановению волшебной палочки, Хаммел оказался совершенно один, распятый на жертвеннике. Его раны кровоточили, и капли стекали на белые клочья одежды и грубый камень под ними, в то время как по лицу парня тяжёлыми каплями катились горячие слёзы, впитываясь в те же поверхности, что и кровь. А вскоре Курт и вовсе потерял счёт времени, лёжа под открытым небом.