Тысяча лет как один день

Василий чистил крылышки и радовался яркому солнцу. Его семья ужжужала за пропитанием в навозную кучу за близлежащим ипподромом, но Вася с ними не полетел. Вася был слеплен из другого теста — от фасеточных глаз до кончиков крыльев. Вася не любил жрать свежее конское дерьмо и не планировал искать самок в брачный сезон. Родители Васи решили, что он гей и тупик эволюции, но всё было куда сложнее. Вася осознал себя и своё бытие. А ещё Вася понял, что мухи живут недолго. И времени постичь что-то великое у него в обрез. Вася дочистил крылья и полетел. Яркое солнце означало быстрый летний рассвет. Значит, он успеет в нужное место — то, которое ему указал такой же как он фрик не от мира насекомых — старый паук Мёрдок.

~~~

— Ты русский? — спросил старик, когда накануне вечером освободил Васю из своей паутины. — Не знаю. Подсмотрел имя на обрывке газеты, с которой ел протухшую селёдку. От неё ещё водкой страшно несло. — Русский, — удовлетворённо протянул Мёрдок. — Тут есть бомж Николай из Владивостока, с японского корабля сошёл прошлым летом. Так и знал, что ты в его свинарнике окажешься сразу после перерождения в имаго. Страшно? — Не то слово. А почему ты меня не съел? — Вегетарианцем стал. Тут вкусно кормят растительным протеином. — Где «тут»? — В поместье. У нас чудный повар. Так Василий узнал, что родился недалеко от особняка дьявола. Мёрдок рассказал, что это значит, два с половиной часа потратил: о людях, культе божеств, истории религии и религиозных войнах, Библии, Коране, буддизме, даосизме и верованиях в духов предков. В конце подвёл черту, объяснив, что это первый случай, когда дьявол реален, во плоти, нанимает прислугу, пишет книги и даже вкусно кормит пауков, живущих на заборе внешнего периметра поместья. — Моя мать была обычной паучихой, — подытожил Мёрдок, — существом инстинкта. Но то, что находится на этой освящённой кровью Люцифера земле, иногда обретает собственный разум и волю. Я у неё родился иным. И ты у своего мушиного роя — тоже. — Мои братья и сестры совершенно безмозглы. — Разум имеет свою цену. Его не бывает много. И на всех — никогда не хватает. Я ведь сказал «иногда». — То есть я избран? — Как и я, Василий. — Но для чего? — Узнай это, если ещё не сподобился узнать. — А как? — Мне ли об этом говорить? Ищи свой путь. — А ты свой нашёл? — Да. — И как ты это понял? — Я помог тебе. Попадись ты в паутину моей сестры — уже переваривался бы в пределах собственной хитиновой оболочки, а она затем всосала бы питательный суп, оставшийся от тебя. Но я не уполз в тень, был на своём месте с утра — и неспроста. Чтоб сохранить тебе жизнь. — У меня совсем мало времени, Мёрдок. И я совершенно не знаю, куда мне идти, что искать. — А чего бы ты хотел найти? — Ну… смысл жизни? Не только своей. Любой. Предназначение этого мира. То есть не моё, а… — Глобальное «зачем», я понял. Что ж, это нетривиальное желание. И благородная цель. Необычная… для мухи. — Спасибо за откровенность. Есть идеи, с чего мне начать? — Да. У местного дьявола-князя родилось прекрасное потомство, двойня. Они едины и в то же время раздельны. Они хозяева этого мира и в то же время его хранители, залог его процветания и благополучия. Если о цели мира и может кто-то знать, то только они. — Это же обалдеть что! И всё взаправду? Это не может быть простым совпадением, что до них крылом подать! — Думаешь, я об этом уже не спросил себя? Ты везунчик. У меня есть просьба. — Да? — Когда узнаешь ответ — не говори мне. — Но я не смогу удержаться! С кем мне тогда поделиться? Мёрдок! Почему? — Боюсь, что знание убьёт меня. Это только для тебя. Летишь завтра, когда почувствуешь жар яркого солнца. Найдёшь их… Словом, найдёшь. Теперь уходи. — Почему? Я не могу побыть с тобой? — Хоть я и перешёл на грибной суп-пюре и супервкусное арахисовое масло, я всё ещё паук, Василий. Мои инстинкты возобладают в любой момент, а ты — лакомая добыча. Уходи. И подумай обо всём, что я рассказал. Василий думал всю ночь, пока рой спал. Василий не доел протухшую селёдочную голову, чтобы не терять остроту крохотного ума. Василий дочитал обрывок русскоязычной газеты и отплевался от бульварных сплетен. А ещё Василий понял, что завтра должен ухватить свой лучший шанс — узнать о смысле жизни, Вселенной и вообще. О людях и их полезном соседстве информация была зашита в его генах, за последние десять тысяч лет и миллион мушиных поколений, но сверхъестественные сущности, которым люди поклонялись или которых отвергали, станут откровением для одного-единственного — него, Василия. Чудо, если он справится с этим грузом и не свихнётся.

~~~

— Почему ты опять со мной, а не там, у центра поместья? — Я не готов. Расскажи ещё, Мёрдок. О демонах. — Они не участвуют в круговороте природы и биологической эволюции. Они оттуда, — восемь паучьих глаз обратились вверх. — С неба упали? — Из космоса. Родственники Солнца и других звёзд. Один из них даже радиоактивен. — Это как? — Ты поймёшь. Он светится. Они оба светятся, но по-разному. — Оба? Их только двое светящихся? — Нет, их намного больше, каждый очень интересен и уникален, но эти двое… Я ведь объяснил вчера. Они отличаются, потому что они хозяева и хранители. Полети к ним наконец. Узнай сам. И Василий полетел. Он облетел розарий, аккуратно обогнул бассейн, почуяв там смерть в охлаждённом этаноле, пересёк теннисное поле и очутился в зелёном лабиринте с драгоценно блестевшей лужайкой посередине. Они лежали там, макушка к макушке, заложив руки за головы. Василий сел на невысокую травинку, сохраняя дистанцию в три метра, на самом что ни на есть почтительном расстоянии — потому что почуял, что ближе нельзя: воздух искривлялся ближе, но воздухом не ограничиваясь. Василий ощутил сильнейшее притяжение, желание лететь дальше очертя голову, прямиком в пасть мгновенной смерти, но воспротивился, стараясь понять, увидеть и услышать всё издалека. Они молчали. Но это продлилось недолго. Так как они заметили робко-пристальное внимание крошечного чужака. — Поговорим, — вполголоса начал Ангел. — Как пожелаешь, — ответил Демон. — Но зачем вслух? — Иначе он не подслушает. А ему это крайне нужно. И важно. — Ладно. О чём? — Не спрашивай, если и так уже отрепетировал великолепно поставленную речь. — Не репетировал, — уберкиллер потянулся и зевнул. — Фартук Жерара красиво присыпан мукой. И в фартучном кармане набралось три пригоршни муки. Она смешана с сахарной пудрой и натуральной молотой ванилью. Мне с моими слегка атрофированными обонятельными клетками не понять, чем пахнет фартук, скажем, для Маркуса. Но Эльфарран с ума сходит, когда эта смесь обогащается яйцом, сливочным маслом, запекается и превращается в печенье. — А есть запах, сводящий Тебя с ума? — Да. Запах живой крови, свободно струящейся по артериям. Я говорю, что свободно, но она заперта. Когда я её освобождаю и она брызжет мне в рот, она восхитительно сладка и солёна, всё одновременно. И кое-что сверх вкуса — запах веществ, что она несла. Металлический, цитрусовый, иногда цветочно-душистый — в моей интерпретации, конечно. — Так пахнет любая кровь? — Кроме твоей. Твоя… это сама жизнь. Эссенция вечного несокрушимого здоровья, молодости, светящийся эквивалент билета в Старый Эдем, бессрочного билета. И если бы мне хотелось валяться нагишом на лугах, поросших нежнейшими и мягчайшими травами, чувствовать, как сама земля отдает мне тепло, полученное ею прежде от солнца, и одновременно солнце, отдающее тепло сверху, и любящие губы, тело на моём, отдающее тоже своё тепло, и всё это смешать, умножить, повторить много-много раз, завернуться в это, как в трёхслойное одеяло с головой, задохнуться в этом — вот что такое твоя кровь. В одном маленьком глотке. Или даже ещё не проглоченная, но щекочущая ноздри. И её запах приглашает испытать это, предвосхищает всё, что я описал. — И ты хочешь её прямо сейчас? — Я хочу её всегда. Но сейчас — не буду. — Странно… — Нет. Потому что жизнь, проглоченная в непомерном количестве, попросту убьёт меня. Нельзя ею злоупотреблять. — Хорошо. А чего хочу я? — Сидеть с ногами на высокой табуретке в старом отцовском халате и смотреть, как Жерар раскатывает тесто для пирожков. И чтоб тебе было четыре года, максимум пять. Твои свершения впереди, ты о них не знаешь, не думаешь, ничего не предчувствуешь. Просто детство: ты набегался по саду, пару раз упал, порвал мокасины, проголодался, прибежал на кухню и ждёшь пирожков. И моя рука скользит по твоей спине, внося неловкость в наше молчание. Ты не понимаешь, зачем я тебя трогаю, но ты не против, я успокаиваю стук твоего сердца, оно выбивается из ритма, оно просто сумасшедшее после скачек в саду, и ты сам чрезмерно горяч, аж светишься. Но ты остываешь — благодаря моим поглаживаниям. Пирожки поднимаются в печи, ты пьёшь густой сок свежевыжатых персиков и гуавы, и смутно догадывашься, что я — хочу выпить после этого коктейля тебя. Тебя… с привкусом агавы и персиков. — Ого. — И никаких тревог, верно, Авель? — Прошу, забудь это дурацкое имя. — Как? Если мне нравится тебя смущать. — А что потом? — Мы пойдём в свою комнату. Мы спим вместе. У нашей кровати есть специальная кнопка, раздвигающая потолок и чердачную крышу, оставляя прозрачный сапфировый купол, увеличивающий, как линза телескопа. Мы выключаем ночник, и на нас обрушивается чёрное ночное небо, яркое, искристое и в то же время смолистое, будто перевернувшийся адский котёл. Мы не знаем карту созвездий и рисуем их заново, свои, по знакомым с древности контурам, и присваиваем другие имена. Тебя манят Ригель, Денеб и Вега, меня — Бетельгейзе, Арктур и Алголь. — Боже, мы неисправимы. — Мы совершенны. — И мы засыпаем? — Нет. Ты вытягиваешь руки вверх. Они маленькие, детские, с неровно подрезанными ногтями, но я вижу… как ты держишь ими купол. Сапфировый. И купол неба. И Землю. И Солнце. И все планеты. Я в онемении, и я любуюсь твоей силой. Я не замечаю, что это и моя сила. Что я питаю тебя. Не замечаю… что мои собственные руки обвились вокруг твоей груди. Я жажду тебя, но я слишком неопытен, мне неясно, что я должен с тобой сделать. — Ты же не имеешь в виду… — Заняться сексом? Конечно нет. И не защищать. И не вдохновлять. И не дополнять. Я жажду чего-то другого, и это томит меня, заставляя сжимать руки всё крепче. Но тебе не больно, ты неотрывно смотришь вверх. А мои пальцы постепенно уходят в твою плоть, исчезают в ней, будто растворённые. Превращаются в дымку. И ты. И я. Всё расплывается в синюю и фиолетовую дымку. А когда она немного рассеивается — сквозь неё поблескивают глаза. Клыки. И крылья. И хвост. Длинный, усеянный шипами хвост. Но длится это коротко, мгновение, ещё короче. На кровати снова лежат два мальчика. И я бы не поверил, что они превращались в двуглавого дракона — если бы на одеяле не остались небольшие дырки: шипы настолько остры, что прорезали его и простыню даже за такое короткое мгновение. Ты опускаешь руки, я обнимаю тебя всего. И я горжусь… что мы опасны. Сильны. Наша мощь растёт. Когда мы вместе. Мы всегда будем вместе. Мы не должны, нас никто не заставляет и в принципе не сможет заставить. Но мы хотим. И мы будем сражаться не бок о бок, но будучи двуедины, прекрасны и непобедимы. Сражаться с чем-то, что придёт со стороны небесного купола. С чем-то, что понятия не имеет, каких жёстких, ошеломляюще крепких тумаков от нас отхватит. Глупый самоуверенный враг. И он будет повержен. Я целую тебя, совершенно сонного, и губы твои горят моим торжеством. Наконец я засыпаю сам. И крыша закрывается, оставляя нас в полной тьме. Демон приподнялся на локтях и посмотрел на травинку в трёх метрах от себя. — Ты испугаешь его, — забеспокоился Ангел. — Или убью. У бесстрашия есть цена. Он всё услышал? — И всё понял. — Это то, чего он хотел? — Более чем. — И он разберётся? Вникнет? — Он должен, Ди. — Но он всего лишь муха. — А за забором всего лишь люди. Они все для тебя равны — все недостойны, все рабы. Какая разница, кому рассказывать. Но муху… — М? — Но муху хотя бы не нужно разубеждать в её иллюзиях, прежних представлениях и стереотипах, разрушать её маленький мир и перечеркивать всё, во что она верила. Это существо родилось всего пятьдесят часов назад, и ты — её единственный учитель, родитель, друг и мессия. Ты и есть её маленький мир. — Не ты, а мы. Немаленькие. — В холле звонит телефон, — лениво начал менять тему Эндж. — Сейчас Иэн его принесёт сюда, приложит к моему уху. — И кто на линии? — Ты мне скажи, Каин? Это ты повелеваешь электричеством. Чёрным. Жирным. Питательным. — В любом случае это означает дела. Работу. — Демон покатился по траве на манер часовой стрелки, описывая полукруг, и прижался к боку брата. — До свидания, Василий. Смысл жизни у каждого свой. Но смысл мира — в возможностях, вероятностях и шансах реализации чего угодно и какими угодно средствами. Бытие как шанс на бытие. Как «да» или «нет», как жизнь или смерть. Ангел говорит тебе «да». Я говорю тебе «нет». И вместе мы составляем полный и окончательный смысл, воплощение любой мечты, потенциал любого чуда, каждый поворот, решение, колебание и отступление. Мы сосуды этого смысла. Рискуй или умри в попытке. Травинку и другие близлежащие пошевелил ветер от быстрых шагов. — Господин Энджи, — Иэн с поклоном протянул радиотелефон, — вас срочно просили. Исполняющий обязанности президента. — На проводе. Угу. Не паникуйте. Сейчас приеду, — он вернул трубку дворецкому. — Надвигается цунами. Сейсмологическая служба поздно зарегистрировала толчки в разломе Сан-Андреас, сами в шоке сидят. Волна катится через весь грёбаный Тихий океан с американского побережья, представляешь? Будет у нас к вечеру. Разрушения предсказуемо страшные, на семь-восемь баллов по шкале Рихтера. Помощь нужна будет не одним лишь Гавайям. Вся Полинезия в опасности. — Говори точнее, дорогой. — Я в Хайер-билдинг, побуду успокоином. А ты поработай в поле. — А ещё точнее? — Я думаю, люди предпочтут немного помёрзнуть, а не истерить, отстраивая дома и выкачивая ил из затопленных подвалов. — Пострадает подводная экосистема. — Она в любом случае пострадает, Ди, это же херов вулкан. Ударная волна уже сейчас сшибает всё на своём пути, оставляя за собой горы рыбных трупов и обломки коралловых рифов. Пламя или лёд — меньшее из двух зол выбирать тебе. — Ладно. Передай на метеостанции новый прогноз. Чтоб без сюрпризов, если нечаянно снег пойдёт. — Они в любом случае удивятся. — Или удавятся. В большем шоке быть уже не получится. — Что-то холодает, — Энджи улыбнулся, снимая с его щеки фиолетовый иней. — Аж не верится, что на один день из океана получится отличный каток.