Что мы делаем в тени

      Капитан Седжин пожаловал в гости неожиданно, принес готовый ужин, справился о состоянии здоровья, проинформировал, что Чонгук теперь проблем не оберется.       — Я не мог позволить тебе напрасно погибнуть.       Слова обыкновенно серьезного и молчаливого капитана полиции отказывались усваиваться мозгом, Чонгук прихлебывал горячий бульон через край пластикового контейнера и сдержано кивал в знак согласия, что бы там не говорил сонбэ. Он глотал еду и не чувствовал вкус, часом ранее опустошил холодильник вместе с содержимым морозильной камеры — и все равно не смог насытиться. Его мутило, но нутро продолжало требовать пищи, а рассудок отказывался подчиняться здравому смыслу. Чонгук нафаршировал себя курицей, раменом и овощами, сгрыз все яблоки и орешки подчистую, выпил тюбик майонеза, закусив банкой медовой горчицы и все равно ему чего-то не хватало.       Седжин сказал, что это побочный эффект, что тело Чонгука меняется, голос его полнился сожалением. Это настораживало. Капитан никогда не шутил, да и в принципе говорил с ним нечасто. И, тем более, не наведывался в его квартиру. Он никогда не казался отстраненным и холодным, скорее застенчивым и деликатным. Чонгук знал о нем только то, что мог знать стажер о своем интровертном наставнике — ровным счетом ничего. Даже о детективе Мин Юнги, о человеке, как раз таки являющимся воплощением отстраненности и безразличия, знал гораздо больше. Видеть Седжина на своей кухне было странно. В профиль он выглядел старше, чем тогда, когда смотрел в глаза прямо, добродушный близорукий взгляд делал его похожим на чау-чау. Высокий рост и мощное телосложение, как у античной статуи Атланта, внушали уважение на каком-то особо глубинном мужском уровне. Его мускулы использовались далеко не ради декоративных целей, капитан был из мяса, как деревенский бык, взращенный на натуральном корме.       — Теперь ты в стае, — продолжал накалять атмосферу Седжин, Чонгук икнул в рукав, сглатывая острую отрыжку: в какой, нафиг, стае?       Седжин вздохнул, поправил очки, как мантру повторил:       — Я обратил тебя, Чонгук, ты — оборотень.       В пятый раз за вечер.       Слова его все также тяжело усваивались мозгом.       Как и еда.       А еще (при всем уважении), Чонгука начал раздражать тихий, до невозможности спокойный голос наставника, который никак не мог пробиться сквозь его прочную скорлупу непринятия и отрицания…       Капитан Седжин предчувствовал беду, когда заметил Чонгука неподалеку от бара, в котором они собирались встретиться с коллегами. Оказывается, он довольно неплохо успел ознакомиться с повадками своего протеже в условиях дикой природы и его склонностью к самодеятельности. Седжин решил последовать за Чонгуком незамедлительно, когда тот, слишком подозрительный и напряженный, растворился в тени нестройного ряда тесной застройки. Не успел вовремя. Оживленная толпа сбила с толку, сориентироваться помог запах крови. Действовать пришлось быстро, вечером трафик на Хондэ дикий, в глухой заглот, где Чонгука пырнули ножом, мог попасть кто-угодно.       Реконструкция происшествия в общих чертах: Чонгук помахал удостоверением, помахал кулаками, потом ему вспороли живот. Финальный аккорд — его инфицировал оборотень. У Чонгука, как оказалось, даже шрам остался, блеклый оттиск зубов, повторяющий по форме полумесяц. На запястье — почему не на шее? Укус оборотня запустил в угасающем организме необратимый каскад реакций: обращение повлекло за собой противоестественную регенерацию, заставило мириады клеток переродиться. С той же легкостью оно могло и убить — Чонгуку свезло. Укус бешеной собаки: одна особь передает инфекцию другой, и та либо заболевает, становясь носителем, либо погибает. Шанс выжить — один к ста. Сто трупов на одного румяного, увлеченно пожирающего рамен оборотня.       — Я не надеялся на то, что ты сможешь превозмочь укус, но не испытать твою судьбу не мог.       Еще Седжин, как оказалось, не смог допустить смерти как минимум троих своих коллег. Их скромный полицейский участок кишит оборотнями в погонах — вот такие дела. Седжин крайне сострадательный волк, очень сентиментальный, быстро привязывается к людям. Благодаря этому Чонгук теперь в теме. В стае.       — Я улажу все проблемы на работе за тебя. Ты сможешь вернуться, когда…       — Когда что?       Рассказ Седжина Чонгук выслушал спокойно, с достоинством — просто делал вид, по привычке. Он не мог ударить в грязь лицом, срываясь на брань или впадая в истерику перед старшим. Воспитание не позволяло сказать:       — Я в ахуе.       Или подытожить выслушанный рассказ воистину пусанским:       — Завязывай пиздеть.       Чонгук сдерживался так, как делал это всегда. Рассудок с момента пробуждения в канаве был словно затуманен, упрямая вера в розыгрыш или в дурной сон соскребала остатки критического мышления в перегруженной голове. Не существовало никаких оснований верить капитану Седжину. Разве Чонгук не был человеком на момент разговора? Никаких клыков, хвоста или шерсти? И в то же время, он не мог не верить ему. Потому что в режиме реального времени наблюдал за тем, как расширенные поры на носу Седжина выделяют себум, за тем, как волосы в его ноздрях трепещут бесхозным газоном, наблюдал за пылинками, оседающими на чужих ресницах так, будто в глазах Чонгука теперь камера с суперзумом. Он как-то по-новому, по-особенному чувствовал запахи — целый спектр запахов одного человека, слышал гулкие толчки пульса, слышал, как качает кровь сердце. Чужое, помимо его собственного.       Монотонные речи Седжина о стае, о вожаке, о полнолунии медленно, но верно ввергли Чонгука в полное бешенство.       Новообращенному нельзя появляться в городе без присмотра, нельзя контактировать с близкими, нельзя быть одному в полнолуние. Нельзя потакать желаниям волка, нельзя оставаться в его шкуре слишком долго. Чонгук не сможет вернуться обратно, если забудется в звериной ипостаси. Новообращенному важно находиться под контролем стаи, иначе другая сущность поглотит человека: личность его растворится в сознании волка, и он доживет остаток дней животным.       Можно: целое нихуя.       Можно: подчиняться вожаку и остерегаться серебра. Серебра, впрочем, можно не остерегаться, особенно в случаях намеренного селфхарма или самоубийства.       Нельзя и еще раз нельзя: охотиться на людей, есть человеческое мясо и спариваться в теле волка с дикой волчицей.       Очень жаль, выпускнику полицейской академии Чонгуку, типичному зумеру, любителю гаджетов и цифрового контента так хотелось…       Его существование отныне — бесконечный фолиант запретов в двадцати томах, с регулярно обновляемой редакцией.       И, если подумать, он и без оборотневых заморочек очень долго сдерживался, всю свою жизнь.       Деревянный кухонный стол рассыпался на составные части с такой легкостью, будто под ладонями оказался карточный домик. Терпение лопнуло неожиданно, Чонгук ни за что бы не повел себя так перед старшим. Перед сонбэ, перед своим начальником. Существу, поселившемуся с ним в одном теле было глубоко плевать на субординацию. Оно не хотело подчиняться, не хотело сосуществовать ни с кем в стае, у него не могло быть вожака. Чонгук помнил, как схватил кипящий чайник и в порыве страшной, неконтролируемой ярости попытался разбить его о голову Седжина. Руки и лицо бодряще ошпарило водой, запузырилась кожа на пальцах. Он испытал жадный, ни на что не похожий восторг.       И дальше темнота.       Чонгук очнулся в лохмотьях, с первыми лучами восходящего солнца. Он нашел себя в мусоре, что выносил на обочину дороги ресторан морепродуктов парой кварталов ниже от дома. В этот раз его увело относительно недалеко, и, что самое главное, белье и лохмотья джинсов болтались на щиколотке. Чонгук сморщил нос в омерзении: во рту присутствовал отвратительный привкус стухшей рыбы. Его окружали развороченные пакеты с пищевыми отходами: тунцовые головы, вперемешку с вычищенными позвоночниками, тушки кальмаров, шелуха от креветок. Чонгука передернуло от отвращения, запахи его обволокли до того умопомрачительные, что рвота тут же подступила к горлу. Он оглядел критично свое тело, постепенно возвращались чувствительность и привычное восприятие окружающего мира. Мозг быстро адаптировался, но первые секунды после пробуждения: жуткие, полные ужаса животного — не человека, застряли в голове. И пугали до дрожи. Он ничего не помнил, забыл на целую ночь сам себя, от мыслей о неизвестности стало невыносимо страшно. В глотке, кажется, застряла рыбная косточка — откуда она там, господи? Пришлось залезть в рот двумя пальцами, Чонгук сразу же зашелся в дурном тяжелом кашле так, что запульсировала голова, затем его вырвало комом мусора. Он неверяще вглядывался в кислую лужу перед собой: пережеванные рыбьи скелеты, целлофановый пакет, батарейка, неоднородное желто-оранжевое месиво с кусочками сосисок. Чонгук разрыдался от собственной беспомощности, от тотальной безысходности. Его скручивало рвотными спазмами вновь и вновь, пока изо рта вместе со слюной и желчью не начала выплескиваться черная слизь.       После этого стало заметно легче.       Он по-птичьи ссутулился, изможденный, полностью разбитый. По проезжей части зашуршали первые автомобили, ночной город постепенно оживал. Чонгук натянул на себя лохмотья и, собрав воедино остатки сил, заторопился домой. От грязного тела несло помоями, джинсы на нем, вернее, теперь уже ассиметричные дизайнерские полушорты с дырой на заднице, выглядели так, словно побывали в Хиросиме сорок пятого года. Крупные слезы катились из его несчастных круглых глаз сами собой, оставляя на пыльных щеках едкие соленые дорожки. Чонгук всегда был жутким чистюлей и аккуратистом. Для стирки в его шкафу присутствовало как минимум пять разных видов порошка и кондиционеры для белья на любой возможный случай. Для каждой комнаты у него свои собственные тапочки, для каждого контейнера свой собственный контейнер, а в кухонных шкафах соусы и специи расставлены по алфавиту. Мама воспитала его прилежным и старательным, а папа приучил к порядку не только в быту, но и в делах. Сейчас тщательно спланированная жизнь Чонгука покатилась к чертям… собачьим.       Безликой тенью он брел домой, не чувствуя ни боли, ни холода своими босыми ступнями. Косые взгляды редких прохожих не заставляли его смущенно поджимать частично оголенную задницу, пряча от посторонних глаз свой неподобающий вид, они побуждали зверя метаться от злости. Мелочь, а он кипел, настолько, что челюсти сводило до скрипа зубов. Чонгук явственно чувствовал, как клокочет внутри него ярость. Как разрастается гнилой опухолью, смешиваясь с кровью, заставляя ее бурлить. Как постепенно застилает глаза красным, побуждая стискивать кулаки. Еще один любопытный или осуждающий взгляд незнакомца — привет, чернота. Руки потряхивало, стягивало жилы смутно знакомым натяжением, тем, что перемалывало мышцы в фарш, дробя и стачивая кости наживую. Зверь хотел поменяться с ним шкурами, предлагал довериться и ни в чем себе не отказывать. Наваждение схлынуло, словно его и не было, стоило Чонгуку разозлиться на самого себя и на существо, жаждущее перехватить пульт управления в свои лапы. В упрямстве его превзойти невозможно.       Впервые за утро он почувствовал нечто близкое к облегчению, когда вошел в свой многоквартирный дом, а после в апартаменты. Хвала прогрессу — никаких ключей, от Чонгука требовалось лишь знание кода безопасности и указательный палец, который пришлось негигиенично (да уже, собственно, похер) рассосать во рту — считыватель отпечатков отказывался реагировать на грязь. Он слышал приглушенный лай за стенами, собаки соседей заходились в тревожном диком вое, пока он поднимался вверх по лестнице, пролет за пролетом. Нечто в его груди клокотало в ответ, хотелось огрызнуться, припугнуть, заставить заткнуться. Навечно.       В квартире царил хаос: разбитая мебель, электроприборы, окровавленный стеклянный чайник — вдребезги. Кровь была повсюду, на замшевой обивке дивана — размашистый росчерк когтей. Единственный человек, способный ему помочь, вероятно, больше не будет пытаться помогать. Седжина, ожидаемо, нигде не было, даже в виде трупа, это заставило Чонгука облегченно выдохнуть во второй раз.       Капитан Седжин сказал, что Чонгук находится под властью Луны, но обратиться может пока что в любой момент, особенно тогда, когда не сможет совладать с эмоциями. С момента «обращения» Чонгук пребывал в перманентной унылой ярости, его заставляло клокотать от злости буквально все: обернувшаяся дерьмом жизнь, явные проблемы с желудком, невозможность носить кольца на ободранных ушах, соседские шавки, бесперебойно тявкающие где-то за переплетением арматуры и железобетона… Неутолимый, требовательный голод.       Так началась его новая жизнь.       В будущем он мечтал дослужиться до звания генерального комиссара, стать гордостью родителей, владельцем личного автопарка, добермана, чьим-то мужем, отцом. Не оборотнем. Но раз уж его мир перевернулся с ног на голову, пришлось вертеться, находить варианты решения новых проблем. Когда перспектива мириться с монстром в своем теле превратилась в неотвратимую необходимость, Чонгук молча стиснул зубы и ступил в свою сюрреалистичную данность.       Восприятие изменилось, даже привычные вещи, которые он видел каждый день в повседневности, заиграли новыми красками и оттенками. Заблагоухало — все сразу и на разный манер. Обоняние волка стало проклятием, больше Чонгук не мог переносить запахи своих любимых моющих средств, даже нейтрального аромата гипоаллергенной жидкости для мытья посуды. Он слышал и чувствовал. Все, абсолютно: разговоры прохожих под окнами, запахи еды близлежащих забегаловок, ругань, болтовню, храп, дыхание смежных соседей.       У женщины этажом выше был младенец: вонючий, гадкий и крикливый, он мучал ее тогда, когда не спал. Поздно вечером с работы возвращался ее вонючий, гадкий и крикливый муж. Он мучал ее до утра.       — Сколько раз мне нужно сказать, что я ненавижу еду из микроволновки? Твоя бестолковая голова не может запомнить даже это? Неужели так сложно приготовить ужин вовремя? Почему ты никогда не справляешься со своими обязанностями, женщина?       Монотонный, зудящий в барабанных перепонках голос действовал на нервы, Чонгуку редко удавалось прослушать монолог полностью. Невозможность спрятаться от чужой жизни и остаться по-настоящему наедине в собственной квартире выводили из равновесия по щелчку пальцев. Он менял шкуру и возвращался из небытия спустя десять-двенадцать часов, дослушать продолжение.       — Ты видела мою синюю рубашку? Я тебя спрашиваю. Ты должна была ее постирать еще вчера, ты делаешь в этом доме хоть что-нибудь, как надо?       Внезапный визг младенца и перепуганные увещевания его матери заставили Чонгука сморщиться в отвращении. Он очнулся на заднем дворе любимой лапшичной, приполз домой не так давно, намылился в душе до скрипа; хотелось урвать драгоценные минутки умиротворения и тишины, пока люди вокруг него спят. Сосед, любящий поскандалить по поводу и без, минутки эти и не думал ему даровать.       Угрюмо высморкавшись в салфетку, Чонгук задумчиво поразглядывал содержимое ноздрей: какая-то черная пыль, напоминающая сажу — ничего удивительного, хотя бы потому, что он уже устал удивляться. Чонгук, вероятно, рыл землю носом, копал яму? Примерно так оно и ощущалось, хотелось чихать, в ноздрях свербело. Он побрел на кухню, запустил руку в пакет с продуктами, который накануне вечером так и не успел разобрать, пошарил между сырой упаковкой растаявших дамплингов и пачкой токпокки в поисках сладкого. Горячее какао, шоколадные хлопья, банановые кексы — завтрак чемпиона. Желудок утробно взвыл, когда Чонгук всыпал в рот круглые гранулы несквика. Углеводы и сахар, только они могли держать его нервную систему на плаву. Если сейчас еще догнаться яичницей с рисом, кимчи и беконом, будет вообще как в прошлой жизни.       Сверху донесся грохот, затем неоднозначный стук: неоднократный, напоминающий глухой удар кулака о боксерскую грушу — Чонгук насторожился, зоркие карие глаза внимательно уставились в одну точку, в ушах зазвенело от напряжения. Остро запахло сандаловым маслом — аромат диффузора, на котором сконцентрировалось все его внимание. Жена склочного соседа сверху была молчаливой, никогда не перечила ему в ответ и даже с младенцем своим разговаривала шепотом. Молчала, когда муж брал ее силой под покровом ночи, Чонгук подозревал, что молчала она и тогда, когда муж ее бил.       Он был личинкой копа и поэтому не мог заявиться на порог чужой квартиры, раскидываясь не подкрепленными ничем обвинениями в домашнем насилии. Ему искренне не хотелось подниматься наверх, потому что вероятность того, что морду его разорвет волком прямо напротив соседа слишком высока. Как у блестяще воспитанного и сдержанного корейского мужчины, у него отсутствовало желание совать нос в дела чужой семьи, а заносчивый юнец, коим он до сих пор являлся, к чужим проблемам относился в общем-то индифферентно.       Без тени сожаления Чон Чонгук постучался в треклятую дверь, игнорируя дверной замок, потому что его заебал крикливый мужик сверху, шаркающий тапками по полу все утро.       — Кто там?       — Квартира 1358, сосед снизу.       — Что-то случилось? Шестой час. Вы рано.       Чонгук, как оказалось, видел причину большинства своих срывов, и не единожды. Пару раз он любезно придерживал для него створки лифта мыском ботинка и они всегда молча кивали друг другу в знак приветствия, если их пути пересекались. Он ожидал увидеть кого угодно, но только не этого приятного господина средних лет. Господин обычно носил строгий кожаный дипломат и выглядел как профессор в элегантных очках. От него приятно пахло порошком — на парфюм окружающих людей и прочие мелочи внимательный Чонгук обращал особое внимание еще до обретения волчьего альтер-эго.       — Боже, — сосед добродушно рассмеялся, у его цепких темных глаз осклабилась паутинка морщин: — Только не говорите, что мы вас затопили. Моя жена бывает забывчивой.       — Нет. Вы разбудили меня своими криками.       — Ох, это наш маленький Джису. Ему всего полгода. С младенцами непросто, извините нас за беспокойство.       Сосед казался настолько раскаявшимся и вежливым тихоней, что даже предвкушающий разборки хищник в Чонгуке канул обратно, в свое небытие. Скучно — ему нужен равный соперник.       — Я слышал мужской голос. У вас что-то упало? Странные звуки из вашей квартиры беспокоят меня не в первый раз.       — Да-да… Решил сделать быструю перестановку перед выходом, накануне привезли новую мебель. Этого больше не повторится. Я тороплюсь на работу, вы уж меня простите.       — Конечно, я и сам опаздываю, — не моргнув и глазом соврал Чонгук, намеревающийся вернуться и жарить яичницу сразу из десятка яиц, а потом выбирать под какой ролик с ютуба съесть ее, пока она полностью не остынет. — В этом доме отличная акустика, понятия не имею из чего сделаны перекрытия, но я слышу каждый ваш шаг. Хотел убедиться, что у вас все в порядке, рабочая привычка.       — Примите мои искренние извинения еще раз, больше моя семья не потревожит Ваш покой.       — Очень надеюсь на это. Мое имя Чон Чонгук, лейтенант полиции, 13-й отдел, будем знакомы, — он вежливо поклонился старшему и добавил: — Вы всегда можете обратиться ко мне за помощью.       Громче, чем того требовало пространство между ним и соседом.       — Очень, очень приятно, Чонгук-щи…       Бывший курсант с лейтенантом, конечно, загнул, но назваться вслух полицейским лишний раз — это отдельный сорт удовольствия, грудь у него в такие моменты вопреки воле раздувалась колесом во все стороны.       Чонгук мечтал работать в полиции еще мальчишкой, а теперь не был уверен в том, что когда-нибудь сможет вернуться обратно в участок. Официально он был на больничном, Седжин выслал ему сведения на электронную почту — у Чонгука из справок было сотрясение мозга и многочисленные переломы, по легенде он попал в аварию. У него появилось время на восстановление.       — Ты слышала? Слышала его тон? Да что он из себя возомнил, этот щенок. Из-за тебя о нас плохо думают соседи. Что ты будешь с этим делать, а? И заткни уже его наконец, не могу больше слышать этот плач!       Шипение масла на сковороде этажом выше, шипение масла на собственной сковороде. Чонгук апатично разглядывал подгоревшие кружавчики гигантской глазуньи, пока его знакомый сверху полушепотом дрессировал супругу. Младенец плакал, захлебываясь рыданиями, вместе с ним тихонько давилась слезами мать. Зверь внутри заинтересованно ширкал носом, Чонгук почувствовал его нарастающий азарт. Зверь нащупал брешь. Он предлагал разобраться с соседом по-другому, одним действенным, очень интересным способом.       От подобных навязчивых мыслей избавиться было труднее всего. Жестокие, заставляющие внутренности поджиматься в трепетном ужасе. Волка они приводили в абсолютный восторг. И самое страшное — в восторг они с некоторых пор приводили самого Чонгука. Он старательно прятал это запретное, влекущее чувство: глубоко, в самый укромный уголок сознания. Запирал на ключ и не мог перестать о нем думать.       Руками Чонгука зверь намеревался творить страшное.       Сдерживать себя оказалось непросто, какие бы усилия Чонгук не прилагал, лучше не становилось. Как за соломинку он пытался ухватиться за тлеющие останки своего человеческого я. Восприятие мира, не физическое — духовное, прежние установки морали, этики… Он глядел на них со стороны и ставил под сомнение каждый пункт. Настоящий Чонгук пробуждался, он никогда не был так близок к истине.       Какофония звуков и вихрь запахов сводили с ума впридачу к внутренним терзаниям. Слух, зрение, обоняние становились острее, чувствительнее: день за днем тело Чонгука прокачивалось само собой, как в зависимости от каждого нового уровня обретает скиллы игровой персонаж. Он… подрос. А задница его перестала влезать в любимые джинсы. Собственное тело стало чужим, неуклюжим и грузным.       Оно выбешивало до истерики, до обращения в нечто.       За ним следили, держали на мушке, плотно, круглые сутки. Чонгук чувствовал сородичей поблизости, всегда разных. В одной из соседних квартир, не на его этаже и где-то во дворе. Они осторожно наблюдали и не смели подходить близко — это раздражало и действовало на нервы, но Чонгук понимал необходимость контроля со стороны…       А вообще, он так и не видел ни разу этого самого волка, только царапины от когтей по всей квартире и густой темно-серый подшерсток, прилипший к мебели и одежде. Иногда даже это казалось таким неубедительным, таким… фарсом? Что, если Чонгука втайне накачивали наркотой? Ну там… Вдруг над ним ставило эксперимент правительство? Испытывало биологическое оружие? Он ведь парень такой, не промах.       Чонгук, честно признаться, всегда знал, что он исключительный.       Его окрестили гением восточных единоборств еще в пятилетнем возрасте, в полицейской академии его невзлюбили разом и курсанты и наставники за совокупность всех выдающихся талантов, в том числе и за невыносимый заносчивый характер, Чонгук пришел в этот мир для того, чтобы угнетать и побеждать. Теперь он стал хищником и в буквальном и в переносном смысле. Ему нужно было просто пережить еще пару-тройку недель, чтобы полностью адаптироваться.       Либо к веществам, либо к оборотничеству.       Чонгук не мог попросить помощи у друзей и родственников, ему, наоборот, было важно оградиться от них на наиболее длительный срок, благо родители жили в Пусане, а с друзьями он чаще всего контактировал только в сети. Чонгук больше не мог функционировать, как прежде: не мог спокойно выйти из дома, все необходимое для жизни заказывал в доставку, максимум — челночный бег от входной двери до первого этажа, к станции сортировки мусора. Невольно ему пришлось переосмыслить наполнение своей обычной повседневной жизни: в свободное время он, как оказалось, особо ничем не занимался. Ну разве что спортом, просмотром сериалов и играми. Когда-то он серьезно увлекался фотографией, но благополучно забросил это хобби, устроившись на работу. Со времен фотокружка у него осталась профессиональная камера со штативом, а еще Ким Сокджин, его фриковатый хен. С Джин-хеном они в большинстве случаев общались в играх, однако теперь Чонгук ни разу не изи гг вп. Никаким ММОРПГ не осталось места в его жизни: отчасти от того, что новообращенному оборотню развлечений в жизни вроде как хватало… Но в большей степени потому, что он разнес свой плэйстейшен вдребезги, после того, как обратился за игрой в Call of Duty. Да, Чонгук пытался играть, как делал это раньше. Сквозь слезы, через не могу, дрожащими руками. Это был последний раз, когда он слышал голос Джин-хена — они буднично обсуждали погоду, стратегию в шутере, Чонгук напиздел с три короба про свои выдуманные безумно важные дела, а затем ввязался в грязную заварушку с отрядом двенадцатилетних мальчиков. Он бы сожрал заживо их всех, если бы в реальной жизни ему только представилась такая замечательная возможность… Джин-хену пришлось сказать, что у Чонгука появилась подружка — не то, чтобы задрот-хен рвался с ним встретиться, просто не хотелось казаться безразличным. Чонгук больше не имел возможности общаться со знакомыми в катоке с той частотой, с которой делал это прежде. Подружка — универсальная, безупречная отговорка. Подружка Чонгука была ревнивой и деспотичной. Требовала внимания 24/7 и выкручивала ему яйца до черноты.       Со временем он начал видеть волчьи сны — смазанные и темные, как в лихорадочном мороке. Чонгук видел крупные лапы, пушистый хвост и густой шелковистый мех, бликующий в лунном свете иссиня-черным. Он охотился, за кем-то гнался и чувствовал себя бесконечно свободным от мыслей, обязательств, от собственной жизни.       В нем начала пробуждаться память, постепенно Чонгук учился сосуществовать с волком в одном сознании, в котором будто проклюнулось маленькое окошко, сквозь которое он смотрел на мир чужими глазами. Лучше бы его не было. Потому что в первые же сутки после явившегося ему откровения, Чонгук обнаружил себя в душевой всего в слезах от осознания того, что случилось страшное. Приятное тепло в желудке и удовлетворенная сытость волка говорили сами за себя, а от обрывков воспоминаний прошедшей ночи внутренности скручивало в тошнотворном спазме.       Чонгук сожрал соседского мейн куна: огромного, размером с полноценную собаку. Его знал весь жилой комплекс, особенно хозяйку — подслеповатую старушку, от которой кот любил сбегать, чтобы покошмарить птичек на свежем воздухе. Чонгук срыгнул с утра рыжую шерсть пушистого бедолаги, к обеду его вырвало огрызком ошейника. Чонгук задыхался от ужаса. Он помнил, как горчил старый кот на его языке.       Чонгук всегда вел здоровый образ жизни. Тщательно следил за питанием и любил полезную пищу. Переживал, когда не удавалось соблюдать правильный рацион, еще с отрочества научился держаться сбалансированной диеты для наилучшей спортивной формы. Он пропустил тот момент, когда самым страшным страхом для него стало очнуться однажды и понять, что он сожрал человека.       Помимо триллеров с убийствами домашних животных, Чонгуку стабильно снился капитан Седжин — тогда стало понятно, что ему помогали выбраться из дома каждый раз, когда он обращался. Замок на входной двери оставался целым, несмотря на то, что с внутренней стороны поверхность была вздыблена следами от когтей. За Чонгуком ухаживали как за домашним животным, он никогда не был один.       Вторжение в личное пространство раздражало, вдобавок, никто не стремился говорить с ним человеческим языком. Он ощущал одиночество, однако точно знал, что не захочет никого слушать — факт того, что некто посторонний решил, что делать Чонгуку вместо Чонгука, приводил в дикое бешенство. Мнимая свобода оказалась жизнью за витриной, в клетке… Это знание тяжелым осадком копилось в груди, угнетая и без того измученного молодого волка. Еще одна из сотен проблем, тревожащих его мысли.       По мере приближения полнолуния Чонгук начал терять связь с реальностью все чаще и чаще, он понятия не имел, как подавить зверя, как выплыть на поверхность из этого безумия. Будь он сознательным гражданином — сдался бы Седжину или укатил жить в лес, подальше от тех, кому потенциально мог навредить. Загвоздка в том, что человек в нем благополучно сдох, примерно тогда, когда после ночных приключений Чонгука начало выворачивать плохо прожеванным фаршем: хрящами, жилами, сырой плотью. На смену человеку пришел плотоядный хищник, и он не мог отказать себе в простых благах цивилизации. Крыша над головой, душ, горячая вода, диван, холодильник, кондиционер. Остальные потерпят, если повезет — переживут.       Именно так волк прорывался наружу — Чонгук не мог точно знать, кому именно принадлежат его мысли, потому что действительно перестал замечать в себе остатки человечности. Он пытался взаимодействовать со своей темной тварью, не позволяя эмоциям зверя выходить за грань, в сознание Чон Чонгука — безрезультатно. Чтобы предотвратить охоту за кошками ночью, он пробовал есть заранее, по максимуму насыщая организм, однако его соседская сущность обладала быстрым метаболизмом, бездонным желудком и зверским аппетитом. Собственно, всем тем, чем обладал сам Чонгук, однако, судя по всему, объем внутренностей волка был несоизмерим с человеческим. Поэтому, после каждого пробуждения из Чонгука все съеденное до просилось наружу.       Один единственный раз ему удалось очнуться не на улице, а в своей квартире — стоило только заблаговременно запастись двадцатью килограммами собачьего корма. Он очнулся мордой лицом в распоротом мешке с сухими гранулами — восхитительный момент. Удобно, безопасно, практично. Там он и позавтракал. Тогда же обозначилась еще одна внезапная проблема: волк не пользовался унитазом. Тварь исполнительно пометила квартиру во всевозможных углах по всему периметру. Убирать собственное дерьмо с непредназначенных для него поверхностей губительно для психики и может повлечь за собой суицидальные мысли. Особенно, если разглядывать вкрапления того, чего там быть ни в коем случае не должно. Волк был примитивным, явно безмозглым созданием, Чонгук впервые задумался о запрете на совокупления с волчицами (в лучшем случае) — эта зверюга в нем и не такое могла вытворить. Очень не хотелось, чтобы первенцем его оказался полукровка-мопс или спаниель. Чонгук не был силен в биологии, но перед глазами его стоял волчонок с носатым человеческим лицом отца: никому не известный, никому не нужный, пойманный браконьерами в лесу. Ни в чем неповинное дитя, плавающее в растворе формалина на выставке в кунсткамере.       Как такое могло случиться с ним? С непобедимым Чон Чонгуком?       Единственное, что хоть как-то привносило в жизнь умиротворение — это уборка. Каким бы страшным ни был фронт работ, он обожал убираться: мыть окна, драить пол, чистить посуду до блеска. Мама всегда не могла нарадоваться на такого помощника. С каждой уборкой количество мусора в квартире увеличивалось, из мебели остались кухонный уголок, диван и два стула. Залог за квартиру Чонгуку теперь уже точно не вернут, и, предположительно, затаскают по судам за порчу чужого имущества. С насиженного места его могли вышвырнуть в любой момент: соседи из смежных квартир создали нечто вроде петиции для всего дома, поскольку «собака Чон Чонгука из квартиры 1358» грохотала тяжелыми лапами, истошно вопила ночью и оставляла кучи возле дома. Кучи Чонгук, к слову, старался ответственно за собой прибирать, но за всеми кучами ему, разумеется, было сложно уследить… К счастью, ни о чем не подозревающая владелица его апартаментов жила в Бельгии и держала связь только со своим «ответственным» душкой-арендатором. Никаких угрызений совести Чонгук не испытывал, ведь это именно ему никто не давал спокойно существовать своим храпом, бесконечными разговорами и бытовыми разборками.       С момента обращения прошло две недели. Всего две недели, а может и целых две недели. А ведь Чонгук сейчас мог лежать в могиле. Впервые он начал задумываться над тем, что жизнь в шкуре зверя не так уж и плоха, в конце концов, это была жизнь. Чонгук озадачился этим сложным экзистенциальным вопросом, когда перемешивал влажный собачий корм с упаковкой быстрозаварного горячего риса. Убийственные порции вкусовых добавок сделали его зависимым от педигри, эта химозная ароматизированная масса сомнительных ингредиентов была действительно вкусной. Особенно та, что с ягненком.       Оборотничество необратимо меняло самого оборотня, желания хищника передавались напрямую человеку: Чонгук все чаще начал замечать за собой необъяснимые звериные привычки, ему нравилось тереться спиной о дверные косяки, расковыривать паркет в гостиной (вот бы вырыть там нору) и тихонько подвывать глядя в затянутое смогом сеульское небо; еще у него постоянно чесались десны от того, что хотелось погрызть кости или что-то такое… Чонгуку хотелось мяса. Сырого мяса. Живого мяса. Мысли об убийствах перестали его пугать слишком быстро, как будто бы поначалу он разыгрывал драму только для приличия, чтобы соблюсти определенные человеческие формальности. Волк Чонгука был жестоким и жадным. Разве мог он страдать и плакать по углам, когда жестокий, дикий зверь — он сам?       Чонгук давился слюнками, когда представлял, как впивается зубами в сочную парную плоть убитого им теленка и знакомился с ценами на говядину. Это расстраивало не хуже дерьма на замшевой обивке дивана — оставшиеся денежные накопления следовало тщательно беречь. Он бесконечно много думал о мясном рынке и грезил о разбойном ограблении, раз уж питаться мраморной говядиной ему не по карману. Чонгуку хотелось выслеживать, охотиться, до безумия не хватало азарта и адреналина в спокойных восьмичасовых человеческих мгновениях.       Самый последний его волчий сон был похож на документальный черно-белый фильм: вот Чонгук вырвался из квартиры и полетел по лестнице вниз, влекомый ароматом крови и подстегнутый неясным шумом, напоминающим звук свистка. Запах Седжина, терпкий и тяжелый заставлял огрызаться за спину: мужчина без страха шел позади, помогая нетерпеливому четвероногому животному выйти на улицу. Первое, что Чонгук увидел, вывалившись за дверь — тонированный фургон с открытыми настежь задними дверцами. В салоне ни людей, ни сидений, кусок брезента на полу, на нем — половина освежеванного барашка. Наедине с приманкой он оказался далеко не в первый раз, волк знал, что его ждет впереди, а потому двигался уверенно, ничего не остерегаясь. Звук свистка прекратил отвлекать внимание, когда он оказался внутри, Чонгук принялся увлеченно чавкать сильными челюстями, вкушая мясо, восхитительно сочное и нежное, сладковатое — с подгнившим душком, но так было даже лучше. Он был полностью поглощен добычей. Волка везли осторожно, стараясь не тревожить, иногда в маленьком оконце, благодаря всполохам встречных фар, ему удавалось разглядеть мясистые скулы Седжина.       Они оказались в лесу, уже знакомом волку, но не Чонгуку. Высокие корейские сосны, гористая местность, лапы утопали в пушистом мхе. Сытый оборотень деловито засеменил в самую гущину, перед глазами выстелилось кристально чистое озеро. Естество его обуяла жажда, осторожно он приблизился к самой кромке берега и принялся лакать холодную воду. В лесу было тихо, пахло хвоей, сыростью, перегноем, мелкими зверьками и другими волками.       Оборотень облизнулся, неторопясь обернулся за спину, затем вмиг ощерился, заполненным брюхом припадая к земле. Они окружили его бесшумно, черные — все, как один. Восседали на задних лапах неподвижно и величественно, словно тотемы язычников, а их умные глаза спокойно следили за каждым действием чужака. Они не были настроены враждебно, скорее снисходительно, Чонгук насчитал пятнадцать особей, не меньше. Оборотень не отождествлял себя с этой стаей, но и не пытался отстаивать независимость. Он находился на чужой территории, там, где не торопились принимать его к себе и другие — к нему присматривались, до сих пор. Волк был осторожен и здраво оценивал свои возможности в случае опасности. Ближе всех к Чонгуку находился Седжин, один из самых крупных оборотней, в своей звериной форме он внушал не уважение, а почтительный первобытный страх. Опытный, матерый хищник, он мог забрать жизнь Чонгука с той же легкостью, с которой ее подарил.       Серебристый диск прибывающей луны искрился на зеркальной глади озера, оседая бархатистой мягкостью на пушистых иголках хвойных деревьев. Луна стыла во внимательных волчьих глазах и сквозь них проникала в самую душу; глубокая чернота клубилась в сердцевине темного леса, влекла к себе, в полную неизвестность, Чонгук вздрогнул, когда почувствовал вязкий, безумно влекущий травяной запах теплой плоти и глухой стук копыт вдалеке. Мокрый нос заинтересованно цеплялся за ароматы в прохладном воздухе, навострились уши у других оборотней.       К берегу озера, в паре сотен метров от них, чинной вереницей вышло стадо оленей. Чонгук пораженно ахнул внутри себя, шерсть его вздыбилась от нетерпеливого возбуждения. Крупные и сильные животные, во многом превосходящие габариты некоторых волков, они чувствовали хищников, но двигались без страха, словно для них наличие оборотней являлось обыденностью. Единственный самец с ветвистыми рогами, образующими величественную крону, находился ближе всех; у Чонгука перехватило дух от красоты и царственности этих созданий, волк заинтригованно облизнулся. Что-то ему подсказывало, что этого всего здесь, где-то в пригороде Сеула, быть не должно, этого идеальной формы озерца посреди густо высаженных деревьев, этих благородных оленей как с титульных фотографий National Geographic. Помимо парнокопытных нюх выхватывал столько живности, что голова шла кругом. Было нечто искуственное в этой прекрасной естественности, в этом национальном парке Йеллоустоун в корейской миниатюре.       Оборотень, в отличии от Чонгука, клал большую горячую кучу на все открывшиеся его взору красоты, он, не теряя времени, устремился к мирному стаду, его длинная тень легла на темную траву; черная, похожая на пропасть, на распахнувшийся в ожидании жертвы голодный рот. Разворошенная копытами оленей чащоба стелилась перед лапами гостеприимной дорожкой, волк притаился, его укрывали своими пушистыми ветвями раскинувшиеся над головой изумрудные ели. Он наблюдал, оценивал каждый шаг, в особенности вожака стада, который, почуяв хищника слишком близко, угрожающе вздернул голову с тяжелыми рогами. Самки за его спиной насторожились, переступая тяжелыми копытцами по хрустящей гальке. Стройный стан сильного самца, вытянутая шея, смертоносные рога, его желтые глаза, с яркими слезными бороздами, они отражали тлеющие на небосклоне звезды — глаза бесстрашного дикого зверя. Лунный свет скользил по его покатому ворсистому боку, по шелковистой шкуре, прямиком к сильным обмускуленным ногам. Оборотень… не собирался охотиться на оленей. Он повиновался инстинктам. С радостью бы волк утащил за собой в темноту больную или старую особь, побаловался бы детенышем. Сильные, полные жизни животные — их он не станет трогать. С ними он мог жить в гармонии.       Волк с большим интересом прислушался к шороху в кустах: он растревожил кроличью нору, какая неприятность. Для кролика. Жгучий охотничий азарт захлестнул целиком и полностью. Носом оборотень чувствовал страх улепетывающей от него добычи, слышал как трепыхается в безмолвной мольбе крохотное сердечко. В морду лезли ветки курстарников, трава, развороченная почва — это лишь подстегивало в нем злую, кровожадную радость. Тело его было быстрым, гибким, убийственным. Момент, когда Чонгук настиг свою жертву, схлопывая пасть и разрывая в клочья, он был незабываем. Бесподобное, восхитительное удовольствие, а горячая, еще живая плоть на зубах вводила в исступленный восторг. Чонгук знал точно: никогда и ни с кем ему не было настолько хорошо.       Довольно чавкая кишками, изрядно развеселившись, он почуял свежий, покрытый пленкой липкого ужаса след. Пиршество только начиналось. Обоняние волка, как и слух, были развиты в разы лучше человеческого, Чонгук чувствовал новые, ранее неведанные ему оттенки запахов, духовный экстаз от переизбытка ощущений. Он знал, кто прячется от него в ближайших ста метрах, кто шуршит тихонько лапами в километре от него. Волк извлекал информацию из запахов, словно в голове его всплывали образы карточек с покемонами: вид, возраст, пол животного. Чонгук мог настичь любого, стоило только захотеть.       Спустя день его привлекли к фургону уже знакомым трюком со свистком, выпустили на волю неподалеку от жилого комплекса. Волка бессознательно тянуло домой, в свою безопасную нору, именно поэтому его возвращали обратно, иначе бы зверь нашел путь самостоятельно. В последние дни он охотился в заповеднике сутками напролет, Чонгуку стоило почаще заглядывать в календарь, возможно до этого он пропадал на гораздо более долгие сроки — не так, как думал раньше. Он резко охладел к гаджетам и больше не испытывал потребности следить за часами, достаточно было просто посмотреть на небо, найти там луну. Седжин пытался заманить его в квартиру ногой барашка, строптивый волк предпочел вынюхать здание по всему периметру и наставить новые метки. Чонгук сбросил шкуру возле ливневого стока, только тогда его оставил сонбэ.       А ночью, вдоволь насидевшись в мыльном кипятке ванной, он вновь отправился в путь.       Оборотни жили обособленно, их территория по периметру была наглухо обнесена забором. Никогда Чонгук прежде не видел таких монументально высоких ограждений, будто в резиденции волков могли водиться динозавры. На заборах и краснокнижных животных известные ему странности заканчивались, однако втайне он грезил повстречать единорога где-нибудь у водопоя, раз уж оборотни в самом деле существуют. Люди, обитавшие здесь, жили в современных загородных домах, стройными рядами образующими маленькое поселение для целой оборотневой диаспоры. Несмотря на то, что конструкции большинства зданий и сооружений были современными, на пути встречались и старые, монументальные постройки: небольшие часовни в стиле традиционной корейской архитектуры, покатые каменные мостики, открытые амфитеатры. Они занимали эти земли не первую сотню лет. В своей общине оборотни существовали не скрываясь, довольно часто на глаза попадались абсолютно нагие мужчины и женщины. Чонгук бы с радостью и сам перестал обременять себя одеждой, поскольку уже успел лишиться доброй половины гардероба и один раз чуть не удавился, когда обратился в свитере с тугой высокой горловиной.       Ему предложили что-то вроде полного волчьего соцпакета в обмен на пожизненное рабство. Не хватало рекламной брошюры с недвижимостью в безопасной общине среди сородичей и услугами квалифицированных специалистов для адаптации к шкуре оборотня. Также в комплект входили: удовлетворение естественных нужд хищника, возможность беспрепятственно охотиться и медицинская страховка. Вожак стаи оказался врачом, не уточнялось каким — человеческим или ветеринаром.       Взамен от Чонгука требовалось полное подчинение и беспрекословное следование кодексу волков.       Несогласие означало смерть.       О райской общине мог знать строго ограниченный круг людей оборотней.       Вот ведь как устроен мир: Чонгук уже далеко не школьник, а его все равно пытаются строить, вылепить из него хер пойми кого, почти что нового айдола! Заставить подчиняться, следовать инструкции. И в человеческой, и в волчьей жизни. А он и так безупречен. И как такое совершенство не приютить? Не позволить пастись на этих плодородных лугах, полных дичи, не впустить безвозмездно на ферму, давить раскормленных курочек и барашков?       Ему выделили некоторое время на раздумья, в конце концов, Чонгуку было три с половиной недели от роду. А вообще, по секрету, он аномально быстро синхронизировался со своим волком: многие не могли совладать с обретенным животным началом месяцами, а то и годами.       Многих оно сжирало без остатка.       Оборотни общались преимущественно молча, они слышали мысли друг друга. Чонгук понял это сам, Чонгук смотрел «Сумерки» — он многое знал об этом мире. В групповой чат его не включали, обычно к нему обращался Седжин, между ними существовала особая связь создателя и его творения. Другим, альтернативным способом общения оборотней был волчий вой. Так они коммуницировали на большом расстоянии, находясь в разных уголках заповедника, оповещая о добыче, идентифицировали локацию друг друга. Иногда они затягивали общую, полную печали песнь на рассвете или в темноте, под ликом бесстрастной луны — не каждый день, по инициативе вожака. Чонгук отчетливо различал его гулкий низкий голос, существенно отличный от других. Также отличались голоса матерых самцов, волчиц и их щенков. Чувство принадлежности к стае не торопилось проклевываться в его своенравном прожорливом волке, вместо этого в нем пробуждались воистину первобытные инстинкты… Иерархия оборотней стала понятна Чонгуку с первого же появления, на той самой опушке возле озера: на самой вершине доминирующая пара вожака и его волчицы, затем другие матерые оборотни со своими парами, одинокие волки — в их число входил Седжин, в самом низу — молодняк и щенки. Инстинкты побуждали Чонгука найти своего партнера и территорию, чтобы размножаться, дать жизнь собственной стае. Оборотень-семьянин грезил о будущем, его так и распирало непомерными амбициями. Ухаживания волка Чонгука за самками из чужой стаи могли закончиться плачевно. Волк действовал осторожно, единственное, что он захотел перенять от своего человека — искусство бесстыдного флирта. Такого, чтобы впоследствии бегали за ним, а ему осталось выбрать наилучший вариант. Самый беспроигрышный вариант из всех возможных. Кажется, он положил глаз на волчицу вожака — огненно-рыжую поджарую альфа-самку с пушистым, лисьим хвостом.       Общественная жизнь волков кипела ночью, сверхъестественные твари не знали устали, оборотни осторожно знакомились с Чонгуком, каждый по-своему, несколько раз они привлекали его к совместной охоте. Волк равнодушно относился к коллективным стайным действиям, ему остро противила иерархичность, что подразумевала определенный порядок поведения. Это ограничивало свободу, к тому же, само его естество не могло допустить доминирование над ним другого альфа-самца.       Альфа-самец стаи — матерый, старый зверь, тяжелый и статичный. Он наблюдал за Чонгуком издалека, не выпуская из поля зрения внимательных оранжевых глаз. Его сухой черный нос был бугрист и огромен, он весь целиком достигал невообразимых для обычного волка размеров, по габаритам Чонгук бы сравнил грузного оборотня со взрослым быком. Окрас его шерсти, как и у его волчицы, отличался от остальных — волчьи глаза видели его белоснежным. Несмотря на свои устрашающие размеры вожак не производил впечатления яростного хищника и опасного воина, его окружала аура спокойствия и мудрости. По словам Седжина ему насчитывалось несколько веков, чаще всего он занимался обучением молодняка и воспитанием щенков. Альфа являлся гарантом безопасности и сохранности тайны общины, у него искали помощи и совета в трудные времена. Он чтил и хранил древние обычаи, сохраняя в идеальном балансе хрупкий биом их маленького мира.       Приватный заповедник требовал огромных денежных вложений, но оборотней в общине числилось около пятидесяти и каждый из них был либо непомерно влиятелен, либо выполнял роль серого кардинала в госструктурах, как Седжин. Чонгук почти не удивился, когда однажды повстречал у водопоя бывшего президента вместе с его первой леди, пару раз он охотился с Тэяном из Big Bang и Ли Мин Хо. Его рекрутировало элитное племя оборотней, человека в Чонгуке это несколько радовало, наконец он почувствовал уверенность в завтрашнем дне, раз уж все эти невероятные люди могли вести двойную жизнь — сможет и он. Волк же ко всему относился скептично и с иронией, предпочитал разведывать обстановку самостоятельно и имел на все свое собственное мнение.       Чонгук безучастно следил за зверем со стороны, за тем, как он настойчиво пытался вынюхать под хвостом зрелую длинношерстную самку и, после того, как она предупредительно щелкнула пастью прямо перед его мордой, понуро пошел вынюхивать под хвостом какого-то старика с пробившейся сединой на густой черной шерсти. Он познавал новый, неизведанный уровень стыда, но в тоже время узнавал очень много полезной информации. Волк запоминал каждого, оценивал свои возможности. Он замышлял нечто, и все еще не горел желанием присоединяться к стае.       А в полнолуние Чонгук пропал. Захлебнулся в волчьем сознании и не смог выплыть обратно.       Он не знал, сколько именно пробыл в небытие, его затянуло в бездну. Смыло, засосало в канализацию невесомой втулкой от туалетной бумаги с гулким чпоком. Душный мрак спрятал его в вязких объятьях и не желал отпускать обратно. Жестокая луна слепила сквозь зажмуренные веки, обломок человеческой души смиренно тлел в теле животного. Жадная воля к жизни, упрямство, нежелание сосуществовать с подлой зубастой тварью не позволяли раствориться в едкой, проклятой крови оборотня. Тяга к эгоистичному счастью, к победам и завоеваниям, жажда чувств и страсти — Чонгук практически не жил и ни у кого не было права лишить его последнего шанса пройти свой путь смело и бесстрашно, до самого конца. Любовь и ответственность за близких, какой бы деформации не подверглась его личность, именно они являлись несущим остовом его непоколебимой воли к существованию осознанным, разумным человеком.       Именно так обращение Чонгука завершилось.       Он взвыл вибрирующим воем, очнувшись в новолуние, в непроглядную черную ночь. Что происходило с волком все это время? История умалчивает. Как за толщей воды Чонгук слышал шелест ветра над головой, сладко пахло кровью и свежей хвоей. Его окружала непроглядная зелень тихого леса и отсыревшее небо, подсвеченное вдалеке огнями столицы. У его лап остывала растерзанная белка. Оборотень охотился, жил своей жизнью и находился вовсе не в волшебном заповеднике оборотневого президента. Чонгук принюхался к земле, повсюду пахло только им. Запаховые железы на волчьих лапах оставляли опознавательные следы, стоило их замести, перепутать, они могли сообщить информацию о его передвижениях другим волкам. Отчего-то ему казалось, что необходимо прятаться от стаи.       Чонгук оказался на горе Пукхансан. Шерсть на загривке вздыбилась от осознания того, в какой он заднице. Волк чувствовал свободу и власть — абсолютно неуправляемый, он был опасен для людей. Чонгук брал вершины этого хребта не единожды, с родителями и друзьями, в детстве и в осознанном возрасте. И вот теперь он здесь в своей финальной, ужасающей версии. Чонгук видел знакомые благоустроенные подъемы и тропы вверх для тех, кто занимается хайкингом. Смотровые площадки, неровную змейку старой каменой стены… Здесь могли быть люди: туристы, старики — все те, кому не сидится на заднице ровно, те, кто мог начать подъем в горы с рассвета. У Чонгука оставалось буквально несколько часов в запасе, чтобы найти безопасное место, однако волк не торопился покидать облюбованный уголок на территории общедоступного национального парка.       Они рычали и злились друг на друга, никто не хотел уступать сопернику, Чонгук понятия не имел, как обратиться по своей собственной воле, не по прихоти волка. Дикий зверь не желал возвращать тело хозяину, неистовствовал, калечил сам себя, лишь бы вытравить, выдавить человека прочь. Он и без того сделал ему одолжение — больше никаких поблажек кожаному выродку. Если бы Чонгук проходил мимо, заснял бы в сторис ролик, на котором волк бьется мордой о камни, пытается отгрызть себе лапы и выцарапать глаза. Бессмысленное и беспощадное противостояние двух самых несговорчивых существ на планете — противостояние человека и оборотня, Чонгука и Чонгука.       Он проиграл, позволив себе на момент отпустить ситуацию. А в следующий раз, когда очнулся, то трусил деловито в тени городских подворотен. Луна на этот раз оказалась убывающей. Миновало еще одно полнолуние, а может и несколько… Чонгук вновь исчез на долгий, очень долгий срок. По жилам заструился ни на что не похожий ужас, волк довольно скалился — акт о перемирии был ложным. Рысцой он следовал туда, куда глаза глядят, высунув набок длинный язык. Должно быть на разгуливающую «бездомную собаку» в этом районе уже подали жалобу в надлежащие инстанции.       Чонгуку, честно признаться, нравилось чувствовать безграничную энергию и силу зверя. Ему не нравилось, что тварь эта была до жути любопытная: рылась в мусоре, вынюхивала следы чьей-то мочи. Волк изучал незнакомую среду, накапливал опыт. Новорожденный щенок в большом мире, где ему не было места. В дикой природе он мог полакомиться живностью, съесть кладку яиц, птенцов в гнездах или других птиц. Мог ловить рыбу в водоемах, змей, лягушек, насекомых; питаться ягодами, грибами или съедобными растениями. В залитом бетоне городе он мог побаловаться разве что человечиной.       Теперь Чонгук хотя бы знал, как выглядит, боковым зрением он мог выхватить свой остроухий силуэт в витринах: крупный черный волк, такой же по размерам, как и сам он, если встанет на вытянутые конечности; высокие, сильные ноги с крупными лапами, мех густой и жесткий, хвост его был добротный и длинный, опущенный вниз, а уши подраные, даже в волчьей форме. У него была крайне выразительная тяжелая вытянутая морда, оборотень даже остановился, чтобы поразглядывать свои насупленые надбровные дуги. Какие-то слишком характерно для Чонгука мохнатые. А потом быстро отвлекся на звук проезжавшего мимо скутера и пустился вскачь его преследовать.       Во время погони оборотень моментально мог разогнаться до максимальной скорости — нереальной для человека или волка, он надвигался точно буря, сорвавшийся со скалы камень. Волк неумолимо теснил к обочине перепуганного курьера и чувствовал запах горячих свиных манду в его багажнике. Скутер рванул вперед, явно превышая скоростной предел, ужасающим своей дистанцией прыжком Чонгук быстро настиг его вновь, мышцы горели приятным натяжением: 80? 100 километров в час — далеко не его предел. Опешивший курьер завизжал, его голос сорвало встречным ветром. Оборотню удалось цапнуть его за локоть, в зубах застрял синтепон дутой куртки. Сильные лапы свободно пружинили на ровном шероховатом покрытии магистрали, никакие изъяны ландшафта не могли его остановить. В лужах отражались огни фонарей, мокрый асфальт блестел желтым, неоновые всполохи вывесок били по глазам, и мелкая противная морось осеннего дождя летела в морду…       Волка сбила машина. Воистину тупорылое создание — просто нехер было воображать из себя гепарда, потому что из доставщика еды хуевая такая газель. Столкновение было ослепляюще ярким: свет фар резанул глазное дно, удар о встречный автомобиль, несущийся на полной скорости высек мириады фейерверков под испуганно зажмуренными веками. Волка переехала груда железа, хребет раздробило колесами, внутренние органы лопнули под давлением. Кости перемололо в кашу от переломов и обращения одновременно, организм не успевал регенерироваться, во рту явно чувствовался вкус крови и желчи. Чонгука выгнуло дугой и скрутило судорогами от страшной всеобъемлющей боли под светом фар, на асфальте. Он ослеп и оглох, человек, сбивший его, выскочил навстречу в тот момент, когда волчья морда перевоплотилась в изувеченное человеческое лицо.       Следующая вспышка: машина скорой помощи, Чонгук пришел в сознание и тут же взвыл раненным зверем, захваченный безумным водоворотом боли. Он был соткан из стонов, прогорклого стерильного запаха кислородной маски и скрипа раздробленных в крошево костей. Беспомощный и жалкий — содранная до мяса кожа, кровь, повсюду его белки, аминокислоты, плазма, эритроциты. Оглушающе-беззвучный булькающий хрип — невозможно сделать вдох, в туманно-эфирном трансе Чонгук чувствовал, как на его коже вязнет чужая боль, боль проклятого волка. Переломанные пальцы цеплялись за пахнущую кислым железом форму парамедика — пугающий шприц в руке незнакомца, его строгий сосредоточенный взгляд над оправой круглых очков. Стало невыносимо страшно. Чонгук сорвал кислородную маску, из последних сил подался вперед, чтобы предупреждающе цапнуть зубами врача за запястье. Он утробно булькающе зарычал и не отпускал чужую руку до тех пор, пока вновь не провалился в тревожное забытье.       Чонгука неотступно преследовало ощущение внимательного взгляда в спину, в болезненном мороке чудилось, что сзади что-то тихо шуршало и скреблось. Озноб прошиб его, вспышки боли в мышцах пульсировали вместе с ударами сердца — быстро, почти сливаясь, не позволяя сделать полноценный вздох. Регенерация отнимала немало сил. Волчья сущность творила волшебство медленно и неотвратимо: раздробленные в крошево кости срастались, одно за другим восстанавливались мышечные волокна, кровь циркулировала быстрее, заживала разодранная в клочья кожа.       Волчье отродье не смело и носа показывать, умыло лапки, залегло в теплую нору, в самую глубь сознания, Чонгуку предстояло залечить полученные раны вместо него.       Больничная палата — третья вспышка света. Слизистая носа ссохлась от стерильных химозных запахов. Чонгук чувствовал, как пульсируют и чешутся изнутри его конечности, грудная клетка, разбитая голова, как постепенно крепнут кости.       — Вы потеряли пациента? — заворчал некто над головой. — Я не вижу здесь то, что показано на снимках… Вы, должно быть, спутали карты, сестра.       Гематомы по всему телу: черно-бурые, как пятна гангрены. Потолок и синие лампы на нем шли калейдоскопом, вокруг собрался целый консилиум из врачей и медбратьев. В ушах звенело, каждый посторонний звук колоколом долбился в барабанные перепонки, заставляя кровь пульсировать в висках. Повышенная чувствительность к малейшим раздражениям органов чувств неимоверно злила зверя — самого Чонгука. Яркий свет, голоса, писк медицинской техники, больничные запахи. По потолку заползали черные щупальца, Чонгук заорал и взвыл нечеловеческим голосом. Его поглотило уже знакомое чувство беспричинного страха, мерещились ползающие по его больничной койке черви, а лицо окружающих искажались в глумливых демонических гримасах. Чонгук попытался вскочить на ноги и едва не вывалился на пол, конечности не слушались, он их просто не чувствовал.       Ему нельзя здесь находиться, Чонгука препарируют как лягушку и будут ставить опыты, а потом… Потом будут использовать в военных целях. Или наоборот. Бедные его нерожденные дети…       — Дети… Не трожьте моих детей, — запричитал пересохшими губами он, когда медсестры и медбратья зафиксировали его в горизонтальном положении.       По венам растеклось липкое тепло. Подвешенный над головой пакетик капельницы начал кружиться, Чонгук захихикал, обвел осоловелым взглядом лица окружающих, вслед за этим его вырвало кровью.       — Итак, что тут у нас: галлюцинации, бред, чувство страха? Повышенное слюноотделение, пациент агрессивен…       — Он буйный, укусил меня и сонсэннима, когда мы пытались поставить ему катетер…       — Укусил?       — Да-да, сонсэнниму аж поплохело.       — Займитесь своим укусом немедленно. Вы сказали, что пациент не реагирует на лекарства, что именно вы ему дали?       У Чонгука заподозрили какую-то болезнь, согласно разговорам, которые он как бы слышал, а как бы и нет. Его здорово лихорадило — это беспокоило врачей. От жара и конской дозы обезболивающих голова казалась совсем дурной. В какой-то момент у него забрали кровь и рвоту на анализы и только спустя время к Чонгуку пришло понимание, что у него нельзя брать никакие анализы, его в госпитале вообще быть не должно. Организм придет в норму через пару суток — вероятно обращение в момент получения смертельных травм повлияло на скорость регенерации. Вдобавок, живот крутило ни на что непохожей болью — волк опять сожрал что-то не то… и организму приходилось бороться еще и с инфекцией.       Чонгук начал соображать яснее, несмотря на то, что продолжал бултыхаться в липком лихорадочном мороке. Он трясся от страха за собственную шкуру, когда его повезли на новое обследование. Изувеченные конечности нещадно стискивали бинты и гипс, поперек туловища медбратья предусмотрительно натянули фиксирующие ремни. Столь неадекватный и прыткий пациент требовал особого подхода к своему лечению. Точнее, он требовал не лечить его вообще и дать по-хорошему свалить обратно в свою теплую конуру. Чонгук не знал, что с ним происходило все эти дни «до», вдруг волк не так давно успел сожрать человека? Вдруг у него в желудке переваривается чья-то ступня? Ему очень не хотелось в конечном итоге обрести известность корейского Джеффри Дамера.       После тщательного и мучительного обследования ЖКТ ревущего от страха и ярости Чонгука, с ужасом врачи заключили, что загадочному пациенту необходимо срочное оперативное вмешательство: инородное тело в желудке, вероятно смятая жестяная банка объемом 0,5 литров. И огромный безоар из волос…       А еще:       — У пациента обнаружено бешенство. И сальмонеллез.       Пришли результаты анализов.       Тот момент зубодробительной боли, когда волк попал под колеса авто, Чонгук надеялся, что он его прочувствовал сполна. Потому что эта безмозглая мохнатая тварь ее заслужила целиком и полностью. Особенно за то, что решила хапнуть пивную банку целиком. Чонгука мазало от всех возможных видов боли по больничным простыням, но он знал, что нужно только потерпеть. Он справится и с операцией на желудок и с поражением центральной нервной системы. Все эти внезапные ужасающие болезни, должно быть, развились под влиянием совокупности всех не менее ужасающих внешних факторов: волчий имммунитет не успевал справляться со всеми напастями за раз. А эти инфекции находились в организме жрущего все подряд волка и терпеливо выжидали бессрочный инкубационный период, ради своего звездного часа.       — Наркотические или психотропные вещества в крови?       — Отсутствуют.       — Вы уверены в этом?       — С этим пациентом я не уверен ни в чем…       Каждый неполный, поверхностный вдох давался с трудом, теперь впечатлительный Чонгук слишком ярко ощущал острые края банки в животе. Он дышал часто, как запыхавшийся от бега пес и проваливался периодически в тяжелое, муторное сновидение. Он тихонько скулил, наблюдая за длинными силуэтами за ширмой. Ему очень не нравилось доставлять лишние проблемы людям. Лучше бы он умер сразу там, на Хондэ, вряд ли его страховка покроет сразу столько всего.       — Звонил господин Чхве, сказал, что его необходимо перевезти в…       — Это точно?       — Да.       — Слава богу, черт возьми.       Чонгука внезапно и в срочном порядке транспортировали в частную клинику пластической хирургии. Как почетного гостя. Как звезду корейской волны, у которой посреди мирового турне лопнули импланты в груди.       Волков, как животных, отличал гибкий ум и умение ориентироваться в критической ситуации, вот и Чонгук успел распланировать сразу несколько вариантов своего предстоящего побега, которые внезапно оказались ни к чему. Потому что в клинике пластической хирургии имени Бан Шихека ему гарантировали стопроцентную безопасность и конфиденциальность.       — Ох, и помотало же тебя, дитя…       Впервые Чонгуку довелось разговаривать с вожаком стаи тет-а-тет. Тело сковало настороженными мурашками. Он ожидал чего угодно, но только не сочувствия в мутных усталых глазах матерого оборотня. Чонгук отпустил ситуацию и позволил себе довериться альфе. Пивную банку и шерстяной безоар из желудка необходимо удалять — сверхъестественной регенерации не по силам справиться с застрявшим поперек желудочно-кишечного тракта инородным телом.       — Эта клиника создана для таких, как мы. Для оборотней, вампиров, для всех тех, кому непросто. Людей мы тоже оперируем…       И заодно заимствуем куски, что пожирнее.       Чаще всего пациенты данной клиники не досчитывались крови, но об этом они, естественно, не догадывались.       Вожак стаи в человеческом обличье выглядел очень невпечатляюще, вдобавок, он не казался старым. Скорее, мужчиной средних лет, чуть за сорок. Его звали Бан Шихек и он занимался… да чем он только не занимался? Пластический хирург, бизнесмен, политический деятель, известный меценат. Под псевдонимом он писал музыку, вел игорный бизнес и тепло общался с лидерами местной организованной преступности. А также с якудза и китайской триадой — у Бан Шихека на каждого найдется свой манду. Что насчет торговли органами, людьми? Сбыта освежеваных корейцев в вакуумной упаковке сверхъестественным гурманам?       Обколотый транквилизаторами Чонгук глядел, как колыхается щетинистый второй подбородок альфы и слушал-слушал-слу-шал. Бан Шихек любил строить и нравоучать, он начал с рассказа о себе, затем плавно переключился на тему ликантропии. Еще он любил отвлекаться на сторонние темы и просто рассуждать вслух, так Чонгук узнал, что самые крупные оборотни обитали на севере, самые мелкие — в южных странах. Чем холоднее климат, тем крупнее оборотень. Волчица вожака родом из Таиланда, поэтому она больше напоминала крупную лису, нежели волка.       В древние времена вервольфы имели гораздо большее распространение по всей планете, как и вампиры, как и все другие известные монстры. В результате урбанизации общая численность нечисти сократилась в разы. Во многих регионах оборотни находились на грани полного исчезновения, но в защищеных стаях их популяция оставалась стабильной.       Авторитетное племя Бан Шихека могло позволить себе брать ответственность за новообращенных, однако таинство обращения людей передавалось под грифом «секретно» только между чистокровными оборотнями. Так Чонгук узнал, что его скромный капитан Седжин на самом деле волчий принц. Ему поставили анастезию перед операцией, и где-то за ширмой голос Бан Шихека монотонно ворчал на своего мягкосердечного щенка, обращающего смертных направо и налево.       После пробуждения от наркоза Чонгук ощутил себя пьяным и слегка дезориентированным, пересказал прибывшей на помощь медсестре последний сезон Теда Лассо, неудачно попытался сбежать из палаты; вспомнил о том, что он оборотень спустя десять минут, когда его пришел навестить Седжин. Он казался виноватым — он всегда выглядел виноватым — таким было строение его черепа. Седжин позаботился о пустой квартире Чонгука, в срок оплатил аренду, стабильно отвечал его родителям и друзьям в мессенджерах. В участке Чон Чонгука официально перевели на службу в провинцию Кенгидо, никто не подозревал, что на самом деле он беззаботно метит кустики где-то на окраине Сеула. Седжин верил в новообращенного волчонка, верил в его силу, помогая сохранить в целости и сохранности разбитые осколки прежней жизни. Никакими словами невозможно в полной мере выразить ему всю благодарность. Слов и не нужно было подбирать, сонбэ чувствовал это непроявленное облако эмоций сам, их связь сквозила обоюдным уважением и комфортным уютом. Сонный и обессиленный Чонгук даже задремал, после того, как его растревоженное сердце успокоилось само собой… А потом заприметил серебристый блистер с таблетками в крупных ладонях Седжина и мигом встрепенулся. Таблетки сонбэ держал как-то по-особенному бережно, перебирал закругленные края упаковки сухими пальцами, словно не решаясь отдать.       «Зачем, что это?» — обратился к нему мысленно Чонгук, в душе его яркой искрой вспыхнула надежда.       Лекарство от ликантропии. Средство избавления от всех его напастей. Такое ведь могло существовать в двадцать первом веке? Кто-то же должен был додуматься до таблетки, способной уничтожить в нем главную заразу — не вирус бешенства или сальмонеллу, а волка.       «Это антигельминтик — самый эффективный препарат от глистов».       У Чонгука упало разом все, он растворился в подушке.       «Дегельминтизацию лучше проводить раз в месяц для профилактики — паразиты могут выживать и в человеческом и в волчьем организме, им не страшна наша способность к быстрой регенерации. А от шерсти в желудке лучше принимать мальт-пасту и есть больше травы, надо было сразу тебе об этом сказать. Я, честно, не думал, что ты так быстро завершишь обращение. Чонгук, тебе единственному волк открылся за один лунный цикл».       Да?       Чонгукам как-то пофиг.       Тому, что человек и тому, что волк — тем более.       Он заснул. Они заснули. Погрузились в мир грез, где таблетки от оборотничества все-таки существуют. А может, они и правда существуют, Чонгука ими просто никто не хотел угощать.       Проснулся он поздней ночью, уже полностью восстановившийся от действия наркоза, хотелось пить, в рот будто насрали кошки. Чонгук с некоторых пор знал о кошках все, особенно то, какими они бывают на вкус.       Он был очень голоден. Хотелось свиных крылышек и свежего медвежонка.       Чонгук вызвал медбрата, оказалось, что есть и пить ему нельзя еще сутки, разрешалось мочить губы — больше ничего.       Ну и ладно.       Они сами найдут чего пожрать, руки и ноги вроде как срослись, а значит Чонгукам можно все.       Пораженные инфекцией и травмами внутренности тянули обратно в койку, его прошибло холодным потом, когда он сел. Чонгук старался дышать правильно: короткий вдох ртом, воспаленный язык облизнул пересохшие губы, бесшумный выдох носом — не спровоцировать притихшую боль в ребрах. Поперек живота чесался свежий рубец — красный, чуть липкий и влажный. Кости срастались не так быстро, как плоть, ноги отчасти потеряли чувствительность — Чонгук рухнул на колени, когда попытался сделать первый шаг, позвоночник прострелило болью до самого темени, но он встал, превозмогая себя, хотя от каждого шага хотелось скулить. Рис… Чонгук просто найдет в этой проклятой клинике рис и успокоится. Если он поест, регенерация ускорится сама собой — элементарно? Чем только думали все эти оборотни-хирурги?       Чонгук выполз из палаты в пустой, ярко освещенный коридор. Он опирался на портативную стойку для капельницы одной рукой, а другой цеплялся за стены. Поход по коридору клиники выдался мучительно долгим, с каждым новым поворотом в глазах становилось все темнее и темнее. Босые ноги липли к холодной плитке, Чонгук старался дышать короткими глотками, бинты — те, которые он не смог содрать, туго стягивали тело. Легкие наполнял острый больнично-едкий запах, горечь чужих, одурманенных анестезией тел, вяжущая язык стерильность. Из какой-то палаты несло разогретым в микроволновке комплексным ужином, Чонгук все не мог понять из какой именно. Неизвестный медбрат смотрел поздний мокпан в прямом эфире на AfreecaTV. Громко сербая энергетиком, он яростно наяривал комментарии, стуча ловкими пальцами по клавиатуре. Зашитый желудок требовательно забурчал. Медбрат находился не на этаже Чонгука — теплым запахом навевало из решетки вентиляции, а кондиционеры сжирали без остатка дорожки, ведущие к желанной добыче.       Именно в этот момент, яростно принюхиваясь, оборотень почувствовал его.       Запах хищника.       Чонгуки насторожились, вздыбились волоски на предплечьях, мгновенно расползлись острые мурашки по всему телу.       Это существо было другим.       Внутри все переворачивалось от одного ощущения его присутствия.       Враждебное, глубинное чувство заклокотало в грудной клетке, Чонгук осклабился помимо воли, взрыкнул встревоженным волком. Начали чесаться десна, заострились сами собой волчьи зубы.       Он ни в коем случае не мог допустить, чтобы…       Что?       Чонгук понятия не имел что. Волк внутри метался, волнуясь и нервничая, словно клиника пластической хирургии являлась его законной территорией. Волк рвался вперед и одновременно скребся в обратном направлении, побуждая скрыться. В текущей кондиции у них не было шанса выстоять, но, в то же время, сила крепко наполнила мышцы. Как-то само собой им легче задышалось, они были готовы ко всему. Ощущение опасности и угрозы для жизни, стресс и мгновенный всплеск гормонов в крови запустили в организме процессы регенерации в ускоренном режиме.       Чонгуки шли вперед, один с опаской и осторожностью, другой — снедаемый любопытством. Двустворчатая дверь напротив створок лифта, скрытое от посторонних глаз техническое помещение с табличкой «только для персонала» — враг прятался там. Чонгук весь подобрался, мерно наполняя легкие воздухом и полностью обратился в слух. Выслеживающий добычу волк: бесшумный, неосязаемый, практически невидимый. Плавным движением он потянул за ручку — дверь оказалась незаперта, хотя, если судить по дисплею у стены, попасть внутрь можно только по пропуску или отпечаткам пальцев.       В лицо мягко выстелился охлажденный воздух, перед глазами Чонгука предстали ровные ряды бесчисленных стеллажей. Освещенное тусклым светом помещение выглядело как футуристичная лаборатория, он без страха ступил внутрь. В стены по периметру были встроены ячейки, от высокого потолка и до самого пола; повсюду стояли автоматизированные приборы и центрифуги, из морозильных камер вдалеке навевало льдистым холодом по щиколоткам. Помещение на самом деле оказалось многоуровневым, в глубине педантично промаркированных стеллажей находился лифт и аварийный выход.       Он оказался в банке крови — в огромном банке крови.       Чонгук натянул слишком короткую больничную робу пониже, на голые ноги, твердо намеренный поддать газу — пока он тут все рассматривал, враг мог с легкостью застигнуть его врасплох. Он скосил карие глаза в сторону самой дальней стены с ячейками, туда, где не работало освещение. Повернул растрепанную голову, мрачно прислушиваясь. Мерное дыхание молодого мужчины — уже знакомый запах, его вязкий расслабленный пульс — как у человека, под воздействием веществ. Что-то тут казалось Чонгуку дико странным. Он явно чувствовал запах другого, но не слышал его дыхания и даже сердца. Волк насторожился.       Заскрежетали, загромыхали шкафчики, что-то посыпалось на пол, по серой плитке резво запрыгала фурнитура. До ушей донесся стон. Жалобный и глухой, словно сквозь стиснутые зубы. Этого Чонгук снести уже не мог, он рванул вперед, не обращая внимания на задравшуюся спереди робу, на спине развязались завязки от его быстрых, злых шагов.       Чонгук весь подобрался, когда между стеллажей замаячила спина дежурного медбрата (того самого, не так давно отказавшегося его кормить), а следом за ней — субтильная фигура незнакомого парня в гражданском. Он выглядел как обычный человек, как существо из плоти и крови, Чонгука едва заметно отпустило напряжение. Его большой нос и буйное воображение уже успели нафантазировать впереди ужасного бестелесного призрака. «Враг» оказался абсолютно беспечным, он суматошно опустошал шкафы с пакетированной донорской кровью и был полностью поглощен процессом, не обращая внимания на приближение опасности со спины. Чонгук осторожно коснулся руки медбрата, тот никак не отреагировал на его присутствие. Он выглядел невменяемо, его явно выраженная эрекция сбила с толку и перепутала в голове все мысли. Медбрат издавал нечленораздельные звуки, не сводя стеклянных глаз с воришки, рот его был раскрыт, а слюна стекала на строгую медицинскую форму.       — Ни с места, полиция! — рявкнул Чонгук, его голос задребезжал эхом по стенам, преступник послушно замер на месте, вскинув вверх руки в перчатках.       Какой же он, Чонгук, все-таки дерзкий, смелый, безрассудный… В хлопковой больничной робе, босиком… В руке у него все та же стойка с капельницей на колесиках — больше ничего ему и не нужно. Маленькие губы тронула тень самодовольной ухмылки. Яйца у Чонгука из чистого бруталиума, и каждое весит центнер. Теперь он — истинный защитник правопорядка, герой, не знающий страха и устали.       — Послушайте… — неожиданно мягкий и приторно-медовый голос воришки осторожно растворился в напряженном воздухе; он медленно повернул свою голову, а когда разглядел Чонгука… Отвернулся обратно и продолжил как ни в чем не бывало наполнять свои сумки пакетами с кровью.       Нечто оскорбленно заскоблилось изнутри, изо рта помимо воли вырвалось рычание разъяренного волка.       — Я сказал: не двигаться. Подними свои руки. Живо! — Чонгук пусть и выглядел как сбежавший из палаты психбольницы Наполеон, но сути его (очень дерзкой и бесстрашной) это не меняло.       Вор вздохнул и капризно всплеснул руками, бросая на пол свою ношу: большие дорожные сумки Луи Витон, четыре штуки. Он смело развернулся к Чонгуку всем корпусом, широко расставив ноги в остроносых челси; лицо его было спрятано маской и солнечными очками, на лоб надвинута черная кепка. Для равного боя слишком мелковат, плюс одет он слишком нарядно — весь в коже и шелках — и шагу не ступить без сковывающего скрипа. Оборотень не сомневался в том, что такого в случае чего сможет ушатать одним ударом.       — Иди, — сладко мяукнул вор, он звучал именно с-л-а-д-к-о, несмотря на то, что явно гнусавил и говорил в нос. — Уходи отсюда, — уточнил он тоном, не терпящим возражений.       — Чего это ты здесь раскомандовался?       — А ты чего мне тыкаешь? Тебе лет-то сколько?       — Так я тебе и ответил. Не заговаривай мне зубы, ублюдок.       Сокрытый в тени злоумышленник сделал шаг навстречу, и тусклая полоса света из лампы под потолком упала ему на лицо; вернее, на глаза, что глядели исподлобья — красные и злые.       Таких глаз прежде Чонгук не видел никогда.       Ядовитые, словно подсвеченные неоном изнутри.       От неожиданности он сделал шаг назад, намертво вцепившись рукой в скрипнувшую стойку капельницы.       Вор стянул с лица очки.       — Уходи, — повторил он как маленькому ребенку.       Этот… упырь красноглазый смотрел и выглядел так властно, будто ждал безоговорочной ответной реакции, будто хотел что-то внушить.       — Сам иди, — упрямо буркнул Чонгук, поправив спереди робу.       Как-то очень невовремя он почувствовал себя слишком голым. По неприкрытой заднице гулял прохладный ветерок, яички из бруталиума зябко поджались. Ступни поджигало холодом. Слабый огонек неуверенности прокатился ознобом по коже, обеспокоенный волк сразу же вскинулся, требуя свободы. Он подначивал атаковать первым, исподтишка, не теряя ни секунды.       Вор закрыл свои убийственные очи и устало проморгался. Его явное раздражение сменилось на некую форму заинтересованности. Он сорвал с лица маску. Первое, что привлекло взгляд Чонгука — прищепка на носу. Второе — губы.       Таких губ он тоже никогда не видел.       — Я не знаю, что ты такое, но давай разойдемся мирно, — незнакомец заискивающе улыбнулся, обнажив ровный ряд белых зубов.       Острые клыки опасно впились в пухлую нижнюю губу.       Внутри все перевернулось, заточенный в теле человека волк ощерился и утробно взвыл.       Вампир хоть и держался осторожно, но явно был готов наброситься в любой момент.       — Я не причиню тебе вреда, — прогнусавил щуплый кровопийца с прищепкой на носу и вскинул вверх ладони в примирительном жесте.       Кожаные перчатки Гуччи глухо треснули под напором острых когтей.       Внутри что-то лопнуло, оборвалось от безумного натяжения нервных клеток. Сознание мгновенно застелило инстинктами зверя — если не они первые, то вампир… Чонгук осознанно позволил своей злой и алчной волчьей сущности взять верх и впервые почувствовал каково это, менять шкуру наживую. Отвратительная, жадная и жестокая тварь, она прорывалась наружу из недр самого костного мозга. Момент обращения до последнего оставался для Чонгука загадкой, он не помнил процесс, его банально вырубало от боли. Но сейчас, с неизвестным количеством лекарств и обезболивающих в крови, он ощущал каждую проросшую волосинку на своей морде. Он чувствовал, как нестерпимо тянуло челюсть и зубы, как сдавливало глазные яблоки и выворачивало наизнанку кости; они трещали и щелкали, будто поленья в костре, Чонгук взревел не своим голосом, погибающему в нем человеку было не по силам перенести эту адскую боль.       — Да ты… издеваешься, — обронил нервный смешок вампир и сердито вжикнул замками своих сумок, наспех прибирая наживу.       Он тихонько прошмыгнул мимо, пока Чонгука корчило на полу, его дизайнерские ботинки стучали где-то вдалеке, за лабиринтами стен клиники. Обращение оказалось несколько энергозатратным и долгим, но оборотень взял след вампира тут же, стоило ему полностью сменить шкуру. Медбрат так и остался пускать слюни где-то позади, волк вырвался в коридор, снося с петель укрепленные двери. Когти зверя скользили по глянцевой плитке, но ловкость и сила оборотня, ограненная быстротой и скоростью реакции, позволили ему разогнаться до галопа за несколько секунд. Зрение будто сузилось, полностью сфокусировавашись на том, что находилось впереди, он несся во всю прыть, полагаясь полностью на звериное чутье, а разум человека вдумчиво корректировал его маршрут. Вампир спускался вниз пешком, не на лифте — не смог дождаться. Волк беспрепятственно прорвался к эвакуационной лестнице и стремительно нагнал свою цель минуя каждый пролет длинным прыжком.       Он атаковал не медля, со спины, щелкая смертоносной пастью у основания шеи вампира, его сразу же сдернули с плеч как надоедливую шавку. Оборотень обескураженно покатился кубарем вниз по лестнице, но вовремя сгруппировался и приготовился к новому броску.       Вампир настиг его первым.       В одно мгновение он оказался за спиной Чонгука, двигаясь как чертов Брюс Ли. Схватился за волчий хвост и с силой дернул на себя, оборотень взвигнул, не успев обработать происходящее: все случилось настолько стремительно. Волк извернулся всем туловищем, в безуспешной попытке цапнуть засранца за руку, зубы клацнули воздух. Тяжелые лапы заскреблись по крутым ступеням, мелодично звякнули украшения на запястье вампира, его жесткая ладонь намертво сжала острозубую пасть, вгоняя когтистые пальцы в самые десны и впечатала мордой в плитку так, что перед глазами лопнули фейерверки.       — Я же просил тебя свалить, — пугающе утробный, мало похожий на человеческий голос грозно клокотал у самого уха, по лицу вампира прошла судорога, зрачки превратились в дребезжащие точки. Он скалился в хищном оскале во весь рот до самых бескровных белесых десен.       В венах кипели ненависть и унижение, оборотень упрямо мотнул головой, всем туловищем попятился назад, но вампир вздернул его тушу вверх так легко, будто котенка, не обращая никакого внимания на то, что тот яростно забился, пытаясь вывернуться. Слюна разъяренного волка пузырилась по хрупкому запястью, Чонгук чувствовал себя подвешенным на дыбе. Вампир сомкнул пальцы на его гортани. Раздался хруст, сухой треск, в горле родился вой боли, едва слышный отголосок свирепой злости. Сознание стремительно погасло.       Чонгук летел сквозь темноту, ворочаясь в пустоте тяжелым куском человеческой плоти. От удивления он даже не боялся. Ну, в самом деле, сколько раз он уже был при смерти в небытие, за самой гранью? Он здесь уже как свой. Чонгук несся вперед неровными рывками, в ушах свистел ветер, где-то за горизонтом событий шел дождь. Кто-то громко и безудержно плакал.       — Прости-прости-прости-прости меня… Пожалуйста, прости, — ласковый до невозможности голос буквально призвал Чонгука с того света.       Голос, который был ему знаком с очень недавних пор.       Самец вампира оплакивал Чонгука так, словно при жизни он являлся как минимум его близким родственником. Оборотень чувствовал затхлый вампирский запах повсеместно, желчь поднялась по пищеводу, толкаясь в глотку, на языке разлился аммиачный привкус кошек. Вонь канализации, смешиваясь с запахом враждебного вида, била в нос, но Чонгук терпел, стараясь и дальше не подавать признаков жизни. Касания холодных ладоней на его лице ощущались волшебно, неописуемо приятно. Аккуратные и мягкие — подушечками пальцев вампир обрисовывал каждую черту его лица. Чонгук бы замурчал, если мог. Он уже забыл, когда до него в последний раз дотрагивались с равным трепетом. Это подкупало всех Чонгуков, даже волка. В особенности слезы — холодные крокодиловы слезы — их было так много, что затекало в нос.       — Ты… жив, что ли?       Чонгук почувствовал, как холодная ладонь застыла над его лицом. Его поймали с поличным. Он нехотя разлепил глаза, оказалось, что вампир уложил его голову на свои колени и теперь таращился сверху пытливым, нечитаемым взглядом.       — Кто ты, чтоб тебя, такой? — взрыкнул Чонгук, стоило ему только сфокусироваться на лице напротив, кости его вспомнили все, что сотворили с ними мягкие вампирские лапки. Нутро требовало возмездия. Рожей об асфальт, да так, чтоб череп раскрошить!       — Ты живой… Живой! Я рад, я так рад — ты себе не представляешь!       Чонгук не представлял. Не мог представить.       С чего бы вдруг вампиру радоваться за него? Разве это не он его благополучно отправил на тот свет? Ну, если замять факт того, что Чонгук сам нарвался.       — Черт, нужно найти тебе одежду, ты, должно быть, замерз, — виновато муркнул несостоявшийся убийца и вяло улыбнулся, шмыгая маленьким носом.       Его заплаканные красные глаза смотрели как-то совсем по-котячьи, беззащитно и трогательно. В груди защемило. Чонгук питал особую слабость к нежным и ласковым созданиям.       — Меня зовут… Пак Чимин, — запоздало представился вампир, замешкавшись на мгновение, словно на ходу пытался выдумать свое имя.       Они находились в темном переулке, невероятно узком: кирпичные стены двух смежных зданий стремились бесконечно вверх, в черное беззвездное небо, сплетались и кружились над головой. Чонгук осоловело моргал, пытаясь справиться со всеми одолевшими чуткий нос запахами, ядовитая желчь вновь ринулась по пищеводу, и он с усилием проглотил приступ дурноты. Тело плохо слушалось, перед глазами двоилось — наверное потому, что ангелочек-вампир не так давно свернул ему шею и кровоток, насыщающий мозг кислородом еще не восстановился. Сколько он пробыл в отрубе? Сколько дней вообще выпало из его жизни? События неслись с такой скоростью, что просто невозможно предугадать, что будет завтра, да и уследить за тем, что происходит сегодня, тоже затруднительно.       — Какой щас месяц? Где число? — промычал Чонгук, еле ворочая языком.       — Тринадцатое октября, — ответил Чимин. — М-мой день рождения, — зачем-то добавил он и тут же прикусил язык.       Отчего-то Чонгук понял, что этого Чимина совсем некому поздравить.       Он, честно, попытался промолчать, проигнорировать этот смущенный мявк.       — С днем рождения… — вопреки воле насмерть оскорбленного волка пробормотал Чонгук. Глубинный кошмар в нем захлебнулся возмущенной яростью — этот человечишка совсем распоясался, разлюбезничался тут какого-то хера с их заклятым врагом.       — Спасибо, — голос вампира удивленно дрогнул и надломился. — Вот, — он начал вжикать суматошно замками своих бесконечных сумок. — У меня есть сменная одежда: футболка и джоггеры, хоть что-то.       — Спс… — выдавил Чонгук, усилием заставив свои конечности двигаться.       Чувствительность возвращалась порционно, он ощущал, как медленно пробуждается его нервная система. Пиздецки свербела шея, пуская в голову ростки мигрени, чесалась изнутри гортань. В этой жизни, судя по всему, Чонгуку суждено вкусить сполна весь существующий спектр боли.       Великодушный Чимин помог ему сесть прямо и одеться. Чонгук весь взмок, руки сами собой беспомощно цеплялись за сердобольного вампира.       — У тебя так живот урчит, — шало улыбнулся Чимин и застенчиво коснулся носа указательным пальцем: — Что насчет того, чтобы сесть и спокойно все обсудить. За соджу. С самгепсалем. Да? Как тебе? Я угощаю.       Он пытался вырулить ситуацию в мирное русло. Для чего? Зачем? Неважно. Чонгука безвозвратно покорило медово-сладкое «я угощаю», он был зверски голоден. Чудовищное чрево требовало риса.       — Вампиры пьют соджу?       — Нет. Поэтому я сейчас перекушу и мы пойдем.       К дороге Чимин готовился основательно: вежливо отворачиваясь в сторону от Чонгука, всосал три пакета донорской крови, затем тщательно прибрал за собой пластик, вытер руки салфетками, вытащил футляр с зубной щеткой и, поразмыслив, спрятал обратно. На самом финише он затолкал в каждую ноздрю нечто маленькое, напоминающее беруши, а сверху на нос нацепил зажим, которые обычно используют в бассейне.       Его крошечный целовательный нос претерпевал настоящую экзекуцию, было сложно оставаться равнодушным.       Очень хотелось его пожалеть.       — Чтобы никого не убить, — пояснил Чимин, отслеживая увлеченный взгляд Чонгука.       И надел сразу три медицинские маски, тем самым завершая свой гипно-ритуал.       Волк неопределенно уркнул в ответ, потупив любопытные глаза в свои изгвазданные грязью голые ступни, он оказался застигнутым врасплох.       Чимин — прелестное создание. Холодный, что рыба из морозилки, такой необычайно манящий и загадочный. Он подванивал непонятно чем, неприятно для волка и выглядел так, будто точно что-то знал. Чимин двигался словно волна, набегающая на песчаный берег: ритмичный и грациозный. Резво вышагивал вперед своими вампирскими подкрадулями, пока прихрамывающий Чонгук настороженно разглядывал его изящную длинную шею. Они сели в его тачку: вытянутый черный спорткар, наглухо затонированный — самый вампирский спорткар из всех возможных. Чонгук весь скукожился, оказавшись босиком в кричащем своей люксовостью салоне. Вот так просто, без задней мысли, юный коп нырнул в крайне подозрительное авто не менее подозрительного владельца. Уверенно пристегнулся, затем, поразмыслив, отстегнул ремень безопасности и позволил себе с комфортом растечься по упругому креслу. Тем временем Чимин небрежно бросил бейсболку на приборную панель, зачесав пятерней упавшие на глаза волосы; за рулем он развалился так, словно собрался на разборки бандитских кланов, не хватало лишь надписи «мафия» на лобовом стекле, чтобы даже самый последний идиот развеял свои сомнения. Чонгук бы такого задержал. И точно бы всего облапал. В рамках поисков огнестрельного оружия, разумеется.       Сколько бы они не кружили по округе, не нашли подходящее безлюдное место, работающее в столь поздний час, но, съехав к автостраде, натолкнулись на скромный минимаркет, и Чимин там проспонсировал Чонгука сланцами, раменом и кимпабом.       — Слушай, а мы с тобой не виделись раньше?       Что-то такое в Чимине казалось смутно знакомым, сложно было слету понять, что именно, очень мешала его вампирская экипировка, полностью скрывающая лицо.       — Мы? Я бы запомнил тебя, Чон Чонгук. Я бы точно запомнил оборотня.       Вымотанный ночной сменой продавец пшикнул банкой энергетика за стойкой кассы, кроме них в маркете не оказалось никого. Чонгук залил рамен кипятком у бойлера и, предвкушая ужин своим прооперированным желудком, направился к установленной вдоль стеклянной стены столешнице. В пыльно-глянцевой поверхности с разводами от щетки для мытья окон отражались стеллажи с раменом и снэками, питьевой коллаген в саше по акции, а также супервыгодный тариф мобильной связи без абонентской платы — рекламные постеры прямо над головой. Дальняя стена манила холодильниками, наполненными сандвичами с капустой и клубничным джемом, сладким молоком, ланчбоксами и прочим фастфудом. Звякнула в тишине микроволновка — подогрелся кимпаб, шеф-повар Пэк многообещающе подмигивал с размякшей поверхности пластиковой упаковки. Пришлось скромно позаимствовать волшебную карту Чимина вновь, чтобы докупить напитки: колу в баночке и кисло-сладкий йогурт, погасить острый рамен. Бесстыжий Чонгук сполна пользовался возможностью утолить свой хронический голод.       На пустынной улице желтый фонарь глянцево бликовал на приплюснутом кузове элегантного ламборгини. Вороной итальянский жеребец напоминал вырезку из журнала «Вэнити Фэйр», нахлобученную поверх типичной корейской подворотни: узкой, изломанной крутым ландшафтом, наполненной до краев затхлым запахом канализации. Чимин аккуратно присел рядом за высокий стул и вцепился двумя руками в столешницу так, словно боялся, что его сдует ветром. Чонгук набил рот едой, бездумно наблюдая за собой в отражении витрины: помятый, всклокоченный парень в короткой футболке до пупа, с сердитой небритой физиономией. Он восторженно булькал горячим раменом, а вампир отбивал каблуком чечетку.       В стеклянном отражении тлели два алых уголька. Они следили неотрывно за устало позевывающим продавцом.       — Через полтора часа рассвет. Мне нужно будет уйти…       Чимина обратили монстром три года назад и сегодня, накануне дня рождения, он спонтанно решил ливануть из дома своих вампирских предков. Его история практически зеркалила историю Чонгука, только он, один-единственный, мог в полной мере понять озлобленного новорожденного волка. Ведь именно над Чимином судьба решила издевнуться знакомым до тянущей боли в жилах способом. У них нашлось столько всего общего, начиная с места рождения, заканчивая обстоятельствами обращения, что от детской иррациональной радости кругом шла голова.       Чонгук почувствовал себя каплей, которая нашла свой океан.       Он бросил осторожный взгляд из-под ресничек на Чимина. И отвел его.       Привычный мир вернулся как-то вдруг — Чонгук пшикнул банкой колы и, слизывая сладкую пенку, понял, что луна больше не сыпется на Сеул пыльной крошкой, земля под ногами не обратилась пепелищем, а с неба не падают звезды. Реальность оказалась такой обычной, что у него перехватило горло.       — Мы с тобой… должны ненавидеть друг друга или как? — скромно поинтересовался Чимин. — Чего ты на меня набросился в клинике? — продолжил он уже намного более уверено, сердито нахохлившись.       — Я не знаю, это он. Этого захотел волк, понимаешь?       — Понимаю, — ответил вампир, не в силах отвести воспаленные, горящие желанием глаза от человека.       Ничто не могло насытить темную тварь, что стала его неотъемлемой частью. Она выглядывала из самого дна черных зрачков, глумливо скалясь на мир живых и голодно облизывалась, насмешливо поигрывая языком.       — А ты… уверен в том, что ты именно сбежал? — спросил Чонгук, в который раз упираясь взглядом в припаркованный у минимаркета ламборгини.       Черная карта Чимина лежала на столешнице словно ничейная, благополучно позабытая своим явно равнодушным к материальным благам хозяином.       — А тебя это не касается.       Чимин казался хорошим, особенно, когда молчал. Томный юноша двадцати лет от роду, худой, привлекательный. Он мало эмоционировал, отчего по умолчанию производил впечатление грустного, эфемерно хрупкого, израненного создания. Услышав довольно резкий, полный раздражения ответ, Чонгук уяснил, что перед ним не ласковая нежная бэйба, жертва обстоятельств и коварных монстров, а избалованный вампирский принц, у которого капризов больше, чем волос на волчьей морде.       — И что, куда ты пойдешь?       Чимин не успел найти подходящее пристанище, вдали от людей, желательно без окон и дверей, в его тачке портилось около сорока литров человеческой крови, неумолимо надвигалось утро, а сочный кассир поднял свой уровень сахара до критических показателей.       — Пойдем ко мне. У меня безопасно, — предложил спонтанно Чонгук.       Он не мог не помочь ближнему своему.       К тому же, их посещение минимаркета неумолимо приближалось к единственной логичной развязке — умышленному причинению смерти с отягчающими обстоятельствами.       Согласие Чимина сохранило жизнь кассира.       И подставило под угрозу существование сотни счастливых корейских семей.       Чонгук привел вампира в свой жилой комплекс, завел лиса в курятник, не испытывая ничего, отдаленно напоминающего угрызения совести. Проблемы людей — это проблемы людей, его они никоим образом не касались.       Впускать лощенного красавчика Чимина в свой бесхозный хлев оказалось волнительно. Чонгук вводил код от двери, скрестив пальцы за спиной. Лишь бы на пороге не лежало груды заиндевевшего волчьего дерьма или ссохшейся рвоты с вкраплениями пластика и шерсти. К счастью, в квартире оказалось прибрано и даже скудные остатки испорченной волком мебели выглядели вполне сносно. С разрешения хозяина, Чимин утрамбовал в холодильник свои драгоценные пакеты с кровью, а затем обосновался в выделенной ему спальне.       Светало.       — Задернутых жалюзи будет достаточно? Или, может, передвинуть шкаф к окну?       — Спасибо, жалюзи достаточно, — вежливо ответил Чимин, скромно присаживаясь на брошенный под ноги матрас. — Солнце не испепелит меня дотла, я просто плохо его переношу.       — Что-то вроде вампирской аллергии?       — Да. Мое тело начинает разлагаться, когда я долго нахожусь под прямыми солнечным лучами.       — Мда уж. Не завидую.       Погруженный в мысли, Чимин крутил драгоценные перстни на своих коротких пальчиках. Быть может, думал о том, куда отправится дальше. Или вслушивался в человеческую возню за стенами апартаментов. За слоями обоев, штукатурки и бетона кипела чужая жизнь. В спальне Чонгука висела тишина.       — Я закрою окна везде, чувствуй себя как дома.       Он притворился, что у него нашлись важные дела в другом конце квартиры, в ушах набирал силу трек Арианы (меняю роли ради тебя). Включил для фона подвешенный на стене гостиной телевизор. В утреннем выпуске новостей освещали вспышку бешенства среди медперсонала в одном из госпиталей Сеула. Чимин бесшумно присоединился к просмотру, шокировано прикрыв рот когтистой ладошкой. Два смертельных исхода. Вот беда-то. Чонгук растерянно моргал, сербая апельсиновым соком с истекшим сроком годности, молча переключил канал на музыкальный.       — Что ж, какие планы на день рождения?       — Шутишь, что ли?       Планов никаких.       Чимину хотелось спокойствия: никаких баталий с оборотнями, никаких увечий и случайных человеческих жертв. Оказалось, что у него тараканов в голове на целую дезинфицирующую компанию.       Как и у Чонгука.       Теперь у него появилась круглосуточная психологическая поддержка в соседней комнате, которой он не преминул воспользоваться в первые же минуты.       Пришел, поплакался и легче стало парню.       — Ты присмотришь за мной, если что-то случится? — кричаще алая радужка и доверчиво-мокрый взгляд — этим глазам Чонгук был готов клятвенно пообещать что угодно.       — И ты за мной.       В свой человеческий день рождения Чимин обрел родственную душу (хотелось бы в это верить), а с шеи Чонгука соскользнула экзистенциальная петля страха убийств, страха потерять рассудок, остатки самого себя. У него появился тот, о ком ему хотелось позаботиться — бескорыстно, без оглядки ни на что. Это стремительно разрастающееся чувство поразило даже волка, в ядре своем бесконечно преданного семейным ценностям, готового на все, лишь бы отстоять свой дом, свою стаю.       Они были знакомы шесть часов.       Чонгук всегда влюблялся с размаху, с первого взгляда.       Разрушающе бесповоротно.       Он увлекся, серьезно увлекся. Все его мысли без остатка были посвящены вампиру по соседству. Чонгук и думать забыл о своей собственной жизни, о том, что нужно начать что-то делать, каким-то образом существовать дальше. Ему предстояло дать ответ волчьей общине, представители которой могли явиться по его душу со дня на день. Да и помимо этого неудобного вопросика, который следовало бы как можно скорее обкашлять, забот хватало по горло. Проблем у Чонгука было хоть жопой жуй, пузырящееся чувство влюбленности благополучно притупляло любые тревожные сигналы мозга. Ему был необходим покой, хотя бы пару дней провести в цивилизации, вспомнить, что такое быть просто человеком. Он восстановится и телом и душой, а затем разом разберется со всеми возникшими трудностями — всему свое время.       Семья, работа, друзья сдвинулись на второй план. Чонгук отзвонился родителям по видеосвязи с намерением показать себя живого, а затем отсчитывал каждую секунду до конца разговора. Пустая болтовня об отпуске отца и матери, о делах брата, урожае мандаринов у деда на Чеджу… Она наводила тоску, откровенную скуку. Также, как и необходимость беспокоиться о деньгах и работе. О своей карьере в полиции в последние дни он задумывался примерно ноль раз. Эта жизнь больше не принадлежала ему. Чон Чонгук жил напрасно, следовал за ложными идолами, стремился в никуда, выдумывая на ходу никчемные цели, одну за другой. Волка не интересовали дела насущные — связи и человеческие устремления остались в забытье, в прошлом. В настоящем значение имели только он, его плотские потребности и Пак Чимин.       Вечера и ночи принадлежали им, они общались, узнавали друг друга, просто сосуществовали, порой молча, без лишних слов. Днем Чонгук спал, не смыкающий глаз Чимин не позволял подкрасться зверю. Вероятно, волк намеревался захватить власть повторно, набравшись сил — недоброе предчувствие тревожило Чонгука. Произойти могло что угодно: как минимум ему опять свернут шею, как максимум, он навредит Чимину.       Чонгук совсем позабыл, что из себя представляет здоровый человеческий сон, он спал чутко, его мог разбудить даже звук падающего лепестка и, особенно, ощущение подтыкающего под его бок пакеты с кровью Чимина. Они заканчивались стремительно, содержимое холодильника буквально таяло на глазах — не прошло и трех суток, вампир утолял жажду ежечасно, близость людей сделала его нервным, угнетающе молчаливым. Ему было тесно и нечем дышать в скромных апартаментах, и, судя по количеству горестных вздохов, конура Чонгука оценивалась на пять хлевов из десяти.       Отсутствие айди-карты тормозило поиск нового пристанища, у вампирской личности Чимина не было никаких документов. Потусторонняя бюрократия, безжалостная и беспощадная, позволяла новообращенным становиться полноценной частью людского общества по истечению десяти лет с даты смерти. До этих пор он обязан находиться под опекой вампира его обратившего, с выпиской о регистрации на руках. Органы надзора и контроля за иными формами жизни имели полное право умертвить новообращенных, разгуливающих по городу без присмотра. Поэтому с арендой жилья помочь Чимину мог только незаменимый (подчеркнуть три раза) Чонгук, а также безлимитная черная карта, принадлежавшая некоему Чон Хосоку.       Даже представить страшно, как сильно Чонгук увлекся этим новым миром, представление о котором неимоверно отличалось от реальности. Это одновременно пугало и восхищало. Вампирские кланы, оборотневые диаспоры, охотники за головами и чертова канцелярская волокита, единая для всех — и людей и кровопийц.       Чимин просматривал наиболее подходящие ему варианты жилья онлайн, издергал своего несчастного риэлтора по фэйстайму. Ему стабильно ничего не нравилось — он был из тех клиентов, которым невозможно угодить. Это нравилось Чонгуку. Все сразу: масштабы неиссякаемой чиминовой вредности и факт того, что положиться тот мог только на него. Незаменимый (стоит повториться), надежный, гостеприимный Чон Чонгук весь к вашим услугам. Но только в том случае, если вы — Пак Чимин. Пак Чимин из Пусана: красноглазый, зубастый капризуля, зависимый от человеческой крови, помешанный на чистоте и онлайн-шопинге.       Чимин опустошал склады интернет-магазинов, пока Чонгук спал. Просыпался Чонгук для того, чтобы встречать в дверях курьеров и помогать вампиру-шопоголику разбираться с бесконечными коробками. Чимин обставил квартиру в знак благодарности, со скуки, для собственного комфорта в первый же день. Его нисколько не волновал факт того, что пристанище оборотня на самом деле арендованное и очень временное. Что делают упыри, имеющие в распоряжении неиссякаемые запасы энергии круглые сутки? Они делают ремонт. Сверлят стены, колотят трубы молотком с шести утра и до позднего вечера. Чимин оказался очень хозяйственным, у него определенно имелась предрасположенность к дизайну, а еще он неплохо собирал мебель. Чимин тратил деньги так, будто делал это назло. Словно он поставил себе цель выкрутить на ноль чужое состояние. Именно об этом Чонгук подумал, когда обнаружил на кухне новый гарнитур из натурального дерева с мраморной столешницей. Любые попытки остановить этот марафон невиданной щедрости пресекались с особой жестокостью. Чонгук, ты лучше помолчи, хен знает, что он делает. Кстати, как тебе новый кожаный диван? Я купил его вместо вчерашнего. Нужно его выбросить поскорее, должна приехать еще одна кровать.       Отношения Чимина с деньгами были странными. Его ламборгини эвакуировали с парковки, он не моргнул и глазом, когда услышал эту новость. За неимением необходимых документов, Чимин не мог ее вернуть и нисколько не переживал об этом. Складывалось ощущение, что таких спортивных тачек у него целый ангар. И, скорее всего, именно так оно и было.       Чимин был деятельный, он не мог позволить себе праздное существование — суетливая птичка колибри, которая всегда находится на пороге смерти. Если его руки не были заняты сборкой мебели или уборкой, он читал, учил языки, занимался спортом, торчал у зеркала, доводя до идеала волосы и кожу. Накануне вечером им доставили комнатные растения: огромную монстеру, цветущие гортензии, гибискус, можжевельник, что-то еще… Режимы полива, освещения и удобрения, теперь все внимание вампира было приковано к его оранжерее в спальне. С таким серьезным научным подходом он вполне мог взрастить в домашних условиях целую плантацию дури на экспорт.       Чимину приходилось прилагать огромную долю усилий для того, чтобы не сойти с ума. Не соблазниться запахом человечины и не устроить бойню в мирном жилом комплексе. Борьбу с самим собой он вел молча: стойкий, целеустремленный кровосос. Он делал все для того, чтобы вопреки своей истинной природе социализироваться и научиться заново жить в обществе — именно ради этой цели Чимин покинул второй по счету отчий дом.       Чонгук оказывал ему посильную помощь: по-мужски, сочувствующе хлопал по плечу, в полной готовности находился рядом, когда они выходили из дома сортировать мусор или выбирались глубокой ночью на прогулку. Они заботились друг о друге, насколько позволяли рамки этикета, осторожно прощупывая грани. Связь, установившаяся между ними, к огромному сожалению Чонгука, не имела никакого романтического подтекста: хен-вампир и его донсэн-волчонок. Скооперировшаяся пусанская нечисть, неистребимая и опасная для общества.       Даже спустя почти неделю совместной жизни Чимин держался отстраненно и казался безразличным. Чонгук украдкой разглядывал миловидное, безэмоциональное лицо, слишком смазливое для парня. День ото дня оно становилось бледнее, словно Чимина одолела скрытая болезнь: неестественно белый тон кожи, темные круги под усталыми, измученными соблазном глазами. Он заметно похудел, на хорошенькой мордашке грозились остаться только пухлые, как бутон пиона губы.       Совместный набег на банк крови они запланировали в ближайшую пятницу. Через день.       Томительное ожидание изводило Чимина. Пакеты неживой крови, хранящейся в ненадлежащих условиях не могли насытить его сполна. Он терпел неудобства, уповая на то, что если сможет привыкнуть к этому состоянию и научится жить впроголодь, то станет на шаг ближе к своей цели.       По этой причине Чимин помешался на рационе Чонгука. Взял и докопался на пустом месте в своей классической, подчеркнуто вежливой, но все же очень напористой манере. Оптовые закупки продуктов, фермерское мясо и овощи, пугающе длинный список заведений, из которых Чимин планировал заказать еду на дегустацию. Он сервировал новый стеклянный стол и со словами:       — Это кимчиччигэ из моей любимой сети ресторанов. Ешь.       Вскармливал молодого волка как домашнюю свинью. Чимин бы с радостью заставил его есть с лопаты, стоило ему додуматься до такого. И Чонгук бы даже в этом не смог ему отказать — ну как таким капризным губкам откажешь?       Чимин больше был не способен адекватно воспринимать вкус человеческих блюд, к тому же, по собственным словам, обладал слабым желудком, поэтому сидел напротив и напряженно наблюдал за тем, как Чонгук пробует его некогда любимую пищу. Это была индивидуальная трансляция мокпана в прямом эфире, Чонгук старался отыгрывать свою роль на сто из ста. Он готов был пойти на все, лишь бы наладить контакт со своим хеном.       — Опиши вкус, — просил Чимин, фокусировался на лице оборотня и слушал.       Сложно было в такие моменты подобрать правильные слова.       Взгляд Чимина — острый, спокойный, он прожигал насквозь, это будоражило до легкой дрожи в коленках, наждачкой дразнило нервные окончания. Он глядел на жующего Чонгука так требовательно и откровенно, будто готов был сожрать заживо его самого. Это можно было как-нибудь устроить. Ну чего им, вроде как бессмертным, бояться?       Мысль о том, насколько далеко готов зайти Чонгук ради одобрения краша, пугала. Возможно, если бы Чимин не куксился так сладко, пока рассказывал о своей непростой жизни, Чонгук бы не оказался так глубоко в заднице. В ловушке. Оборотень беспомощно барахтался у вампира в кармашке, как Стюарт Литтл.       И не планировал оттуда выбираться.       Чимин упомянул как-то раз вскользь свою способность управлять людьми, вводить их в транс, соблазнять одним лишь мимолетным взглядом. Действие этой вампирской примочки не распространялось на Чонгука — Чимин сам был в этом уверен на сто процентов, он попытался повлиять на него еще в банке крови. Чонгук в самой глубине души подозревал обратное.       И, честно, ему было плевать на истинную природу своей влюбленности.       Его беспокоило другое.       Огромная вероятность того, что Чимин вскоре упорхнет из «конуры» в поисках лучшей жизни, в конечном итоге подкосила шаткое равновесие хрупкой душевной организации Чонгука. Так, во время их пятого совместного завтракоужина, у него полезла шерсть из ушей. Он отставил контейнеры с едой из доставки на пол, мирно посасываюший первую положительную Чимин вскинул на него настороженные, вмиг вспыхнувшие недобрым огнем глаза. Зашедшийся в булькающем хрипе Чонгук еле успел стянуть с себя шорты и футболку. Волк рвался прочь из самого нутра, от всеобъемлющей боли до белков закатились глаза, его корчило и ломало на диване. Давясь клокочущей в глотке яростью, колотясь, как в ознобе, он замер, застыл на месте, когда на плечи его опустились холодные и мягкие ладони Чимина. Он закутал его объятьями в свое флисовое худи. Бесстрашный, чуткий, до безумия ласковый Чимин успокаивающе гладил его по лбу, приговаривая в оттопыренное пушистое ухо:       — Все будет хорошо, я рядом. Потерпи.       Больше всего Чонгук боялся упустить нить повествования, захлебнуться в сознании животного или оказаться гостем в собственной голове. Оборотень скалился и рычал, озлобленно реагируя на присутствие вампира. Однако, стоило ему полностью обратиться волком и оказаться на четырех лапах, полыхающая ярость угасла, Чонгук не исчез. Он контролировал свои желания и полностью отдавал отчет действиям, являясь вторым пилотом, наравне со звериным началом. Боль превращения отступала, словно отлив. Откатывалась вглубь тела, сжимаясь до крошечной, пульсирующей точки. Молодое, сильное тело зверя пело, словно струна.       Волк повел мокрым носом, сумрак зашторенной комнаты наводил откровенную тоску, хотелось увидеть небо, взглянуть на луну.       — Чонгук? Ты… здесь?       К боку притерлось что-то мягкое, почти обожгло знакомым настолько, что почти что родным — от узнавания затрепетало сердце — рядом на колени приземлился Чимин, скромно умостив свою пятую точку на скрещенные ступни. Волк сдержанно вильнул тяжелым хвостом, без особой радости — так, ради подтверждения своей раздробленной надвое личности. Человеку в нем хотелось бы сделать что-то гораздо более дружелюбное, зверь был скуп на проявление эмоций. Чимин старался не делать резких движений, волк с интересом обнюхал его пухлые пяточки, не удержался, скользнул вверх, к шлевкам для ремня на джинсах, зарылся любопытным носом куда-то в район копчика, поддевая ткань худи.       — Эй-эй, — беззлобно заворчал Чимин, прогибаясь в спине.       Чонгук обожал его острозубую улыбку. И смех… Сейчас он впервые услышал его смех, случайный и искренний, так неожиданно, что весь оторопел. Смеялся Чимин заливисто, звонко, всей глоткой. Острый кадык скакнул вверх вниз, он прикрыл рот сверкнувшими перстнями пальцами. Это моментально взбудоражило оборотня, он обошел вампира кругом, мокрым носом тыкаясь то в щиколотки, то в раскрытые, беззащитные ладони. Чимин зябко поджал пальцы на ногах — щекотно.       — Какой же ты большой, можно я тебя поглажу?       Чонгук покорно застыл на месте, ожидая действий. Чимин осторожно обвел ладонью покатую спину, зарываясь острыми коготками в щетинистую шерсть жестких остевых волос. Он смотрел на волка снизу вверх, не скрывая неподдельного, сияющего восторга во взгляде. Такими же глазами дети разглядывают разряженных в пух и прах пони по праздникам. Впервые Чимин смотрел на Чонгука так тепло и открыто — настолько впервые, что это несколько ранило. Растрепав густой подшерсток на мощной шее, он уже совсем без опаски прильнул к нему ближе, заговорил воркующе нежно, откровенно заискивающе:       — Ты же меня не укусишь? Не сделаешь мне больно? Мне не победить такого страшного волка.       Ну как же.       Оборотню эти слова понравились на всех уровнях восприятия. Еще ему нравилось, когда Чимин трепал шерсть за его ушами. Кроманьонцы одомашнивали диких волков на протяжении нескольких сотен лет, Чимин приручил Чонгука за пару мгновений. Он дарил утешение своими ласковыми прикосновениями, завораживал зверя звучанием певучего голоса.       — Ну какой же ты хороший мальчик. Айгу-у-у, такой огромный, такой здоровяк! А какие у нас лапы, а пушистый хвостик?       Волк, не теряя времени, носом копошился в волосах Чимина, нахально тыкаясь довольной мордой в лицо и шею, ему не нравился запах вампира, но запах Чимина стоил того, чтобы его запомнить. К тому же, мускус волка с легкостью мог перебить вампирскую вонь. Чонгук пометил его. Всего. Слюной, соплями и запахом своей шкуры, увлекшийся милованием с «пушистым дружочком» Чимин и не подозревал, что отныне является полноправной собственностью Чонгука. В завершение, конечно, хотелось на него помочиться. Чтобы закрепить результат. Надолго закрепить. Запаховое мечение волка происходило инстинктивно, Чонгук просто чувствовал, что при образовании пары делать нужно именно это. Еще лучше, когда самец мочится поверх мочевой метки своей пары. В самом идеальном идеале им с Чимином вместе, взявшись за лапы, следовало пометить весь двор и квартиру. Это скрепило бы их союз на долгие века.       — Давай я тебя покормлю, мой сладкий. Иди сюда. Иди ко мне. Что ты хочешь? Я купил тебе сухой корм, еще есть говядина в холодильнике, посмотри, какая у нас удобная миска на подставке!       И миска и корм оказались зачетными, почему Чонгук их раньше не замечал? Насколько внимательным был Чимин? Он позаботился даже о высоте стойки-кормушки, для удобства четвероногого зверя. Оборотень опустошил миску в несколько больших жадных укусов, деловито проследовал в ванную, носом поднял рычажок смесителя, налакался досыта ледяной воды. Чимин аккуратно следовал за ним по пятам, не забывая умиляться и нахваливать каждый шаг.       — Молодец, Гук-и. Такой умница!       Раздувшаяся от лести грудина волка выкатилась вперед, как у голубя. Он не преминул показаться во всей красе и демонстративно, со всех сторон, пометил новый кожаный диван и, в придачу к нему, шторы.       Похвалы за это отчего-то не последовало.       Чонгук не стал ждать должной одобрительной реакции и затрусил ко входу в квартиру, опершись передними лапами о дверь, он вопросительно глянул за спину. Чимин неуверенно мялся в арке между гостиной и прихожей.       В апартаментах зверю было тесно, он требовал простора.       Если Чимин его не выпустит, он вырвется сам.       — А пойдем, ты же за мной присмотришь? Так ведь, Чонгук-и? Я боюсь оставаться один на улице, я могу кого-нибудь съесть… Ты не бросишь меня одного?       Чонгук не бросит. Ни за что.       Даже сквозь восприятие мира, искаженное сознанием волка, Чонгук ощутил щемящий укол в самом сердце. Внутри что-то треснуло, как тонкий лед, мелкие трещинки побежали дальше и дальше… Чимин боялся. Ему было страшно. Один против целого мира, ему приходилось быть сильным, стойким, всегда готовым к самому страшному исходу. Свои настоящие чувства и эмоции он скрывал настолько хорошо, что невозможно было наверняка знать, о чем он думает, что его тревожит и тревожит ли вообще. Секунду назад, вроде бы, мелькнуло нечто вскользь на ангельском личике, погрешность в заданной программе, и сразу же ушло в тень, на задний план. Крохотный, нежный цветок — хотелось создать для него тепличные условия, настолько безопасные и комфортные, что он смог бы беззаботно цвести, благословляя мир своим светом и красотой. Корка апатии, накрывшая Чонгука, после того, как его насилу обратили, лопнула, из-под обломков показались ростки эмоций, которые он давно не ощущал. Надежда, предвкушение, немного радости. Тоска от безответных чувств — Чонгук радовался даже тоске. Все эти сумбурные дни он двигался на автопилоте, без конкретной цели, не видя просвета в тоннеле. Наконец Чонгук нашел свое предназначение в этом новом мире.       Он рассматривал погрустневшее, слегка встревоженное лицо Чимина, словно видел в первый раз. Диодный свет фитоламп обводил его жесткие, аккуратно причесанные волосы неоново-розовым нимбом. Ангелоподобный, прекрасный и душой и телом.       Волк непременно позаботится о Чимине. Возложит на себя ответственность за его жизнь — уже возложил. И ни за что не предаст.       — Йа! Чонгук-щи! Плохой оборотень. Фу-фу. Прекращай портить мои ботинки. Ты меня всего уже обоссал. Пойдем обратно домой сейчас!       Чонгук не в силах был остановиться.       Его любовь требовала выражения.       Рвалась наружу.       Брачное мечение состоялось.       Чимин отряхнул мокрую штанину, взбудораженный волк терся возле него, пытаясь заскочить на спину: обхватить лапами тонкое туловище, вцепиться в загривок и повалить на землю. Несмотря на некоторое недопонимание, Чимин с легкостью подхватил его игривое настроение. Он не боялся оборотня (чего ему бояться, эту громадину он не так давно убил), позволял проказливо прикусывать свои запястья, драть края легкого бомбера. Они носились по внутреннему двору, как детвора играющая в салочки, снесли велопарковку, выкорчевали с корнем уличные тренажеры и питьевой фонтанчик. Момент, когда они позволили себе забыть о том, кем являлись, о том, что ждало их впереди. Рычание, возня и гогот, под ликом луны их тени сплетались и распадались на развороченной земле, словно беснующиеся монстры Лавкрафта. Беззаботный хохот Чимина раззадорил Чонгука до пены из зубастой пасти и только звуки приближающихся шагов охраны жилого комплекса заставили их поумерить шкодливый мальчишечий пыл. Лучи фонариков заметались вдалеке, послышалось шуршание рации. Беззвучно хихикающий Чимин увлек Чонгука вслед за собой в тихий, тускло освещенный сквер между двумя высотками. Он устроился на высохшем газоне за малой архитектурной формой в виде причудливого вида беседки и притянул волка к себе. Одобрительно поскреб мощную шею, сладко заворковал на ухо милую чепуху, а потом назвал хорошим мальчиком и щедро чмокнул в лоб. Промеж глаз.       Чонгук восторженно повалил его на лопатки, пригвождая к земле сильными лапами так, что выбил весь дух.       — Фу, перестань, хватит! — зафыркал сквозь смех Чимин, когда волк принялся мокро вылизывать ему лицо, обдавая сверху своим влажно-жарким дыханием.       Чонгук и не думал останавливаться, придавив всей своей тушей Чимина, он уложился сверху, удовлетворенно хлопая по земле тяжелым хвостом. Лапы он скрестил на узкой груди вампира, влажным носом исследуя открытую шею. Чимин с нажимом провел ладонями по шерстяной морде, слегка отстраняя от себя и пытаясь поймать сверкающий перевозбужденным блеском взгляд.       — Тише, тише…       Он подхватил его под крупными торчащими ушами, с двух сторон, успокаивающе массируя большими пальцами лоб. Оборотень закряхтел шумным носом и доверчиво прикрыл глаза, расслабляясь под воздействием незамысловатой ласки.       — Я ни за что не причиню тебе зла, мой хороший. Больше никогда. Что бы ни случилось. Клянусь.       Волчьи уши поджались к голове, Чонгук жалостливо подвывал в тон его речи, явственно ощущая искреннюю заботу в тихом, умиротворяющем голосе. Он растворился в ночи, лелеемый вампиром, и упустил момент, в который с него схлынула личина зверя.       Чимин держал тихонько скулящего от агонии Чонгука в крепких объятьях, не позволяя себе ослабить хватку. Сотканный из воздуха голос тащил на поверхность сквозь страшную боль. Чонгук чувствовал, как остывающий на голом теле пот холодил спину, ладони Чимина, охватывающие поперек талии, морозили поясницу. Оборотень загнанно дышал в его шею, стараясь ухватиться за каждую секунду, насладиться мгновениями, которые хотелось продлить до бесконечности. Он в руках Чимина. Чимин в его руках. Больше ничего и не нужно.       — Ты очень красивый, — еле вымолвил забившейся глоткой Чонгук, когда, собравшись с силами, оперся на локти и навис сверху.       Чимин, такой трогательно нежный и растерянный, глядел прямо в его карие в черноту глаза. Густые брови под вихрастой челкой Чонгука сентиментально собрались в домик. Лицо жгло от пота, щеки горели от взбудораженных близостью мыслей. Температура его тела достигла нечеловеческого пика, оборотень пылал жаром и откровенно животным желанием. Сквозь собственное сердцебиение, заполошное, как у кролика, до Чонгука донеслись удаляющиеся голоса охраны. «Опасность» миновала.       От Чимина пахло улицей и человеческой кровью, а от волос слабо тянуло шампунем. На его лице, сияющем под замершим светом серебристой луны, Чонгук заметил россыпь почти выцветших веснушек, две родинки на лбу. Он коснулся его скулы, пальцы обожгло прохладой кожи, мягко-бархатистой, словно цветочный лепесток. Во рту скопилась слюна, зачесались клыки. Как зачарованный, он склонился к нему настолько неприемлемо близко, что от одной только мысли об этом захотелось скулить. В приступе неконтролируемой нежности, Чонгук потерся своим мясистым шнобелем о нос Чимина, мгновенно оторопевшего. Шумно и со смаком наслаждаясь трением кожи о кожу. С огромным удовольствием вынюхал его лицо по периметру, с утробным урчанием прижался щекой к щеке, нагло тыкаясь кончиком носа в губы. Он пах Чонгуком. Он целиком и полностью принадлежал ему и никому больше.       — Слушай… Ты очень тяжелый, — прошелестел еле слышно Чимин.       Осознание ударило под дых, заставило шарахнуться в сторону. Чонгук отпрянул, соскребая голой задницей сырую землю. Диктуемые инстинктами волка действия начали казаться постыдными, неуместными. Человек в нем сгорел со стыда.       Чимин вытер лицо тыльной стороной ладони, поднялся на ноги. Он возвышался над застывшим Чонгуком как величественная античная статуя, от его нечитаемого взгляда сверху вниз сперло дыхание. Серебром луна обрисовывала черты лица Чимина, подчеркивая смертельно опасное очарование совершенного хищника. У Чонгука ломило руки от желания прижать его к себе.       — Извини. Не знаю, что на меня нашло, — выговорил его автономный рот.       Чимин протянул свой бомбер:       — Пойдем.       Спокойный и нарочито вежливый. Как обычно.       В человеческом теле никто с Чонгуком не станет сюсюкаться и называть его хорошим мальчиком. Никто не будет хвалить его за плюшевые ушки и умную мордочку. И, как бонус, целовать его в лоб и чесать животик, просто потому, что он сладкий малыш. Никто, а хотелось бы, чтобы Чимин.       Чонгук отряхнул грязные ноги и руки, прежде чем взять куртку. Абсолютно нагой, он стоял прямо, широко расставив ступни, ни капли не смущаясь. Чимин мазнул безразличным взглядом по нему ниже пояса — обычная реакция парня на парня, как в мужской раздевалке, где никто не станет краснеть и стыдливо отводить глаз от чужих яиц.       Если Чимин гетеро, Чонгуку нечего ловить в этой своей новой бессмертной жизни.       — Ты гетеро? — спросил он тут же, на месте, дабы не страдать лишний раз от неопределенности. — Тебе не нравятся парни?       От волнения голос сорвался, Чонгук прочистил горло, повязал на бедра бомбер и бросил на Чимина опасливый взгляд из-под ресниц. Глаза влюбленного волка, несмотря на неуверенность, искрились надеждой, губы выпятились обиженным бантиком, как у детсадовца.       — Мне нравятся люди, — ответил уклончиво Чимин и направился к дому, оставляя Чонгука позади, буравить темным взглядом его прямую спину.       Неловкая ситуация, но жить можно.       В лифте они не проронили ни слова. Чимин терпеливо ждал, пока перед ним поочередно введутся все пин-коды от дверей и отворятся все замки. Вел себя намного более холодно и отстраненно, чем обычно, словно они совсем чужие и, судя по всему, ему не терпелось смыть с себя продукты жизнедеятельности волка. Неужели Чонгук собственноручно все испортил? В глотке пересохло от волнения. Он чувствовал себя глупо, мучительно неповоротливо и стесненно, а когда они вошли в квартиру и молча разошлись в разные стороны, в груди заныло от досады пуще прежнего. У Чонгука пощипывало в переносице и на душе скреблись кошки, а Чимин просто взял и спросил, не против ли он пропустить его в душ первым. Так, между делом, словно ничего такого между ними не произошло минут десять назад.       Бессердечный.       Чонгук задумчиво прокручивал в голове тот его небрежный ответ, эту равнодушную интонацию, которая так и сквозила трахаю-кого-хочу-и-тебя-информировать-кого-именно-не-собираюсь вайбами. Волку всего лишь хотелось тепла и ласки. Сейчас он, как никогда в своей жизни, остро нуждался в поддержке, а Чимин казался ему таким хорошим и надежным… Должно быть, теперь он точно сбежит от него… Чонгук сидел в прострации, прилипнув ягодицами к барному стулу, неизвестно когда в их апартаментах образовавшемся. И думал, думал о том, что означает это неопределенное «мне нравятся люди». Люди, в смысле и парни и девушки? Или люди, которые люди, не оборотни?       Освежившийся, все такой же бледный и холодный, Чимин вышел из ванной, вежливо и ободряюще изогнул свои пухлые губы. Чонгук таращился на него в своей жуткой круглоглазой манере, хищно впитывая сетчаткой каждый жест. Чимин переоделся в чистую футболку и джоггеры, планомерно обвесился браслетами, кольцами и подвесками. Он тщательно следил за своим внешним видом, даже тогда, когда сидел безвылазно в четырех стенах. Когда он принялся сушить свои волосы, Чонгук нехотя оторвался от увлеченной слежки за вампиром и отправился в душ. Мылся он молниеносно быстро, очень хотелось вернуться обратно к своему любимому занятию — молчаливому рассматриванию Чимина. И, если бы только ему не приходилось тратить время на то, чтобы выковырять камешки и мусор из ушных раковин, он бы справился за считанные минуты.       Ускорить водные процедуры его заставил внезапный, как гром среди ясного неба, вопль.       — Испортилась! — страшный голос Чимина выдернул из Чонгука душу.       Скользя мыльными ступнями, он бросился на кухню, нахмурился, когда обнаружил пакеты донорской крови, рассыпанные по полу. Чонгук застыл на месте, с его голого тела капала вода, стучала о плитку, несмытая пена шелестела и лопалась. Из раскрытого холодильника несло запахом охлажденных продуктов, двухкамерный гигант мерно шуршал в воцарившейся тишине.       — Она испортилась… — глаза Чимина превратились в два черных провала, под ногами его неряшливой кляксой разрасталась вязкая лужица, сладковато-зловонной ноткой забивая чуткий нос оборотня. — Уже утро. Что делать? Что мне теперь делать?       Паникер Чимин, конечно, страшный, Чонгук попытался усадить его за стол и успокоить. Алые искорки злости мгновенно вспыхнули в глазах вампира, он предупреждающе вскинулся, не позволяя прикасаться к себе. Напряжение повисло в воздухе, заворочался беспокойно волк, заточенный в самой глубине сознания. Чимин сделал судорожный вдох-выдох через рот, опуская ресницы, предоставляя возможность осторожно взять его за иссиня-белые ладони, ледяные на ощупь. Его бы сжать в объятьях, утешить, позволить выплакаться, но для Чонгука это непозволительная роскошь. Чимин скуксился капризно и беспомощно, самый настоящий котенок. Всхлипнул, сглотнул воздух так, словно пытался подавить истерику и держался, доверчиво держался за сильные руки оборотня, как за спасательный круг. Хрустально хрупкий и беззащитный — таким он выглядел доли секунды. Когда Чимин поднял свои глаза вверх, к склонившемуся над ним Чонгуку, тот едва сдержался, чтобы не отшатнуться прочь.       Это был не он. Не его Чимини-хен.       Проснулся младенец этажом выше, домашний тиран вновь завел свою шарманку про дармоедов и бесполезную жену. Чимин мгновенно вскинул свой взгляд к потолку.       Этот взгляд не был похож ни на что на свете — это было самое жуткое из того, что видел Чонгук за всю свою жизнь.       Он почувствовал как мгновенно напряглось и подобралось тело вампира — пантера, готовящаяся к прыжку.       — Кусай.       — Что?       — Кусай. Меня. Перебьешься моей кровью сейчас, потом придумаем, что делать дальше.       Чимин дернул кадыком, все так же неотрывно глядя в потолок. Он жадно вслушивался в лепетание грудного ребенка, в тихий голос его матери. Если он надумает отправиться наверх, его невозможно будет остановить.       — Тебе… нужно лечь, ты можешь упасть… — сухо выговорил Чимин, тяжело сглотнув.       С него схлынула потусторонняя дьявольская сущность, но явно ощущался острый запах адреналина и легкая дрожь, как от мандража перед прыжком в бездну. Все так же держась за руки, они прошли в спальню. Вампирские коготки намертво впились в ладонь оборотня. Боли он не чувствовал.       Чонгук рухнул спиной в восхитительный ортопедический матрас, провалившись в благоухающее чистотой постельное белье. Чимин забрался на кровать следом, все внимание его было приковано к шее оборотня, здоровой и крепкой, как у молодого быка. У Чонгука перехватило дыхание: он не знал, что его ждет, но готовился морально к очередной смерти. Волчьи инстинкты требовали немедленно прикрыть лавочку, но от склонившегося над ним вампира кругом шла голова, в ней не было места никаким мыслям. Он отвел подбородок в сторону, зачесывая за ухо отросшие волосы, впервые настолько уязвимый перед кем-то по доброй воле.       Чимин хмыкнул. Чонгук видел, как его раззявленный рот, полный частокола острых зубов, растянулся в абсолютно бесстыжей, похабной улыбке.       Первое, осторожное прикосновение холодных губ к теплой коже заставило непроизвольно дернуться, как от удара током. Чимин успокаивающе провел рукой по спине, побуждая полностью откинуться назад. Он навис сверху, пугающе обольстительный и неотразимый — притягательность и магнетизм шелковой змеи в его ладных жестах и движениях пленили — гипноз, которому невозможно воспротивиться.       Перепутанные цепочки-веревочки, скользящие по возбужденно вздымающейся груди Чонгука, ледяной носик Чимина, щекотно разнюхивающий обстановку в районе сонной артерии. Пришлось вежливо прикрыть одеялом выражающий свой неподдельный восторг происходящим член.       Чимин бережно притянул Чонгука ближе к себе за затылок, влажно припал мягкими губами к шее, словно намереваясь оставить засос. Стало щекотно, а после приятно, затекла за спину густая струйка горячей крови. Никакой боли, лишь всеобъемлющее ощущение блаженства, глаза сами собой закатились под дрожащие в экстатическом трепете веки. Малиновая дымка плавно застелила сознание, Чонгук рвано застонал, не осознавая, что эти полные сладостной истомы звуки исходят из его рта. Такого он ни разу в своей жизни не чувствовал. Самая настоящая эйфория, погружение в нирвану — лучше, чем секс. Глубокое, пульсирующее удовольствие окутывало тело волнами. Кровь бурлила, несясь по руслам вен дикой горной рекой. Чонгук нарочно выгнулся, впаиваясь животом в Чимина, жадно впился ладонями в его жилистые твердые плечи, вдыхая всей грудью запах белой, цвета сливок, кожи. Чимин мелко вздрогнул, когда он нежно провел ногтями по его узкой мускулистой спине и зарылся пятерней в жесткие, сырые после душа волосы. Голодный вампир вцепился в него крепче, удушающей хваткой — Чонгук бы не смог вырваться из этих смертельных объятий, даже если бы сильно захотел. Если все люди испытывают подобное от укуса вампира, то, в таком случае, они могут покоиться с миром. Чонгук не против закончить свой жизненный цикл прямо здесь и сейчас.       Он вознесся до небес.       Запах Чимина змеиными кольцами стянул легкие, воздух вокруг насквозь пропитался кровью молодого волка. Чонгук оказался в райском саду, в пушистой траве под небом из чистого лазурита, ласковый южный зефир трепал его непослушные волосы, а ненасытный любовник целовал так упоительно, что занемело все тело. Все это происходило здесь, в Сеуле, в пределах занавешенной сумраком комнаты, где вампир мерно вытягивал жизнь из вен оборотня.       Было сладко до мурашек.       Пока Чимин не отстранился.       Чонгук чуть не умер, когда дал братану-вампиру соснуть свою кровь. Чуть не умер от потери спермы — одеяло успело присохнуть к нему с обратной стороны. Сколько они пробыли в экстазе, наслаждаясь друг другом? Чонгук не знал. Он был разбит, разморен самым ярким и продолжительным в своей жизни оргазмом. Место укуса жарко пульсировало, но, несмотря на слабость такую, что в глазах темнело, хотелось большего, хотелось настоящей близости. Стонать во весь голос и отдаваться самцу вампира на этих простынях сутками напролет.       — Живой? Ты в порядке? Я увлекся, прости…       — В порядке. В абсолютном порядке.       — У тебя синие губы, Чонгук! Ты слишком бледный.       — Выпью комбучу и все будет со мной норм, не переживай, бро…       Чимин подхватил лицо Чонгука в лодочку своих ладоней. Теперь он уже не выглядел как демон из преисподней на грани нервного срыва. Самое прекрасное создание на всем белом свете. Чудесный, нежный, заботливый. Его хотелось любить, бесконечно лелеять и ласкать… В порыве чувств Чонгук лизнул по-собачьи его сытую сладкую мордочку от подбородка до самой линии роста волос на лбу; Чимина крайне неромантично, с громким гарканьем тут же вывернуло наизнанку прямо на его голую грудь. Торопливо извиняясь, он унесся в туалет, где его полоскало остаток дня.       Из хороших новостей: жажда опасного монстра была удовлетворена.       Из плохих: Чимин отравился волчьей кровью. Какая там жажда, когда ты находишься при смерти.       — Это мой друг из Пусана. Я его хорошо знаю, — прогундел упрямо Чонгук, сталкиваясь с осуждением в глазах Седжина.       Просить помощи пришлось у сонбэ, потому что Чонгук, ну, реально не знал, что делать с отравленным вампиром в заблеванном кровью туалете и где достать для него другую, свежую кровь.       — Ты лучше мне скажи, когда ждать тебя в общине.       — Я приду. После того, как улажу свои дела. Я не брошу друга в беде.       — Они нам не друзья, — предупреждающе чеканя каждое слово выговорил Седжин. — Вампиры и оборотни не могут сосуществовать в мире. В тени вампира нет места жизни. Мы — дети луны, они — сама смерть. У нас нет ничего общего.       Настолько серьезным капитан Седжин бывал разве что при исполнении служебных обязанностей. Он смотрел прямо в глаза, требовательно и серьезно, Чонгук сглотнул, задавленный тяжелой менторской аурой матерого волка. Не дождавшись от своего упертого подопечного в ответ ничего внятного, он двинулся прочь, к своему припаркованному неподалеку авто, а на прощание, слегка поразмыслив, сказал:       — Вкусивший людскую плоть оборотень окажется навечно проклятым и в наказание будет обречен питаться лишь ей. Запомни и будь благоразумен.       Чонгук не решился перечить вслух, но про себя подумал: что за бред? Не собирался он есть людей. Ему и котов с педигри хватает. Он не заметил, как пропустил мимо ушей другие нравоучения и наставления на путь истинный. Раскланялся на прощание и поспешил обратно в дом. Главное, что в руках его был медицинский термоконтейнер с донорской кровью.       Как там его Чимини-хен?       Чимини-хен нашелся там же, где Чонгук его и оставил — висящим вниз головой на дужке унитаза. Спину защипали мурашки, сердце ухнуло вниз. Он не мог опоздать. Он отлучился буквально на несколько минут, спуститься вниз, к Седжину.       — Х-хен? — шепнул Чонгук, голосовые связки словно занемели, челюсть от страха пустилась вскачь: — Ч-чимини-хен?       Он бросился к нему, опрокидывая спиной на себя. Руки Чимина повисли плетьми вдоль туловища, глаза были закрыты. Чонгук не чувствовал никаких отголосков жизни в легком, истощенном теле. Он беспомощно взвыл от страха, сотрясаясь от рыданий — обреченный на одиночество волк, оставшийся без своей пары. Слезы лились градом из больших глаз, Чонгук не мог совладать с эмоциями. Впервые он ощущал себя настолько бесполезным, абсолютно никчемным. Соскребая остатки здравого смысла, руки его сами собой нащупали контейнер, он вытащил прохладный и пухлый пакет, в котором вязко переливалась кровь. Вторая положительная, 260 мл. Зубами он отгрыз резиновую пробку, ощущая на языке металлический привкус. У Чимина заинтересованно дернулся носик. Из глаз Чонгука полилось втрое больше слез.       — Хен… Ты живой. Живо-о-о-ой.       Заледеневшими от страха руками он трепетно уложил Чимина виском себе на грудь и осторожно прислонил к его бесцветным, застывшим губам пластиковый пакет. Кровь потекла мимо, брызнула струйкой на кафель, но Чимин слепым беспомощным котенком тут же присосался к живительному коктейлю из лейкоцитов, эритроцитов и плазмы. Глотал он жадно, умильно нахмурившись и сосредоточенно зажмурив веки. Чонгук кормил его как найденыша из пипетки, аккуратно придерживая ладонью подбородок. Коснулся носом его лба, позволил себе оставить невесомый поцелуй на виске. Сердце его трепетало от любви — здесь, в туалете, рядом с унитазом и брошенным на пол кровавым ершиком. Чимин вцепился своей мягкой ладошкой в его большой палец, держал так крепко, словно боялся, что он может убежать. Белая, до смешного маленькая в сравнении с его собственной кистью руки. В груди защемило от умиления, Чонгук никак не мог утихомирить свой непрерывный поток слез. Все встало на круги своя. Вот они опять вдвоем в апартаментах, наедине со своими проблемами, как будто на Луне.       — Я не знал… Не знал, что такое возможно. Прости меня, хен.       — Это не твоя вина, Чонгук-и, — опустошив донорский пакет до дна, Чимин отстранился, обессиленный, но умиротворенный, лежал в объятьях оборотня, задумчиво глядя в потолок. — Мы оба так мало знаем об этом мире. Нам еще столько всего предстоит открыть.       — Лучше бы мы не знали вообще ничего. И встретились людьми, где-нибудь в Пусане. На пляже Хэундэ, как тебе такое?       — Мы бы прошли мимо, не обратив друг на друга никакого внимания.       — Хен… я бы не позволил твоей жопе пройти мимо меня.       — Замолчи… — коротко рассмеялся Чимин, внутри него что-то булькнуло, он подавил рвотный позыв прислонив ладонь ко рту. — Я умер, когда тебе было… Ох, ты же ровесник моего младшего брата.       Он погрустнел, мгновенно. Чонгук стал не рад, что вообще завел речь об их прошлой жизни. Ему просто хотелось сказать, насколько сильно он хотел бы прогуляться с хеном вечером по какой-нибудь шумной улице, полной магазинов, кафе и ресторанов. Угостить ужином и выпивкой, чтобы после затеряться вместе с ним в толпе таких же беззаботных парочек и гулять, делать снимки, много смеяться, бездумно шагая туда, куда глаза глядят, украдкой взявшись за руки. Ему хотелось пойти с Чимином в бар, на шоппинг, банально в кино. Хотелось облитого сиропом поп-корна, колы со льдом и шумный блокбастер, под который было бы так здорово целоваться на самом последнем ряду.       Невообразимо представить такое сейчас, но в будущем… Почему бы и нет?       — Теперь я знаю, почему твой запах меня отталкивает, — произнес Чимин после долгого молчания. — Поначалу ты показался до одури вкусным, мне сорвало крышу от восторга и только потом я понял, насколько мне плохо. Словно я наглотался машинного масла. Ты ядовит для меня, Чонгук.       — А я… А мне… Мне жаль.       Чонгук не стал заикаться о своих многократных оргазмах, продолжая рассматривать Чимина. Как зачарованный, он не мог оторвать от него глаз, позволил себе заправить шелковистые волосы за маленькое заостренное ушко, прижать к себе крепче. Хрупкий цветок, который чудом пророс в стылой, проклятой земле. Чимин был холодным, но ощущался чудовищно горячим и… живым. В глазах оборотня крошка-вампир искрился мерцающими отблесками пламени, будто подсвеченный изнутри.       Чонгук не мог позволить ему погаснуть.       После внушительной порции пакетированной крови Чимин ожил, но кожа его оставалась такой же бесцветной, а взгляд вымученным и поникшим. Он совсем посерел на лицо, двигался медленно, стесненно, явно превозмогая боль. После интоксикации кровью оборотня восстановление вампира происходило медленно, иногда даже казалось, что он спит — до того был обессилен. Сколько бы Чимин не выпил пакетов с донорской кровью в настолько истощенном состоянии, этого для него будет недостаточно.       Чонгук злился. Разве должен его партнер, его практически супруг вопреки своей природе сдерживаться в элементарных, жизненно необходимых потребностях? Так или иначе впереди их ждал очередной срыв. Как бывший спортсмен и огромный эксперт в области правильного питания, он знал о последствиях. И не мог этого допустить.       Чонгук решительно встал на защиту прав голодающих упырей. Поздним вечером, когда Чимин тихонько прикорнул на диване, одухотворенный одной очень занимательной идеей оборотень выбрался из дома. Тайком — решил не тревожить чужой покой, так как не планировал отлучаться надолго… Он не позволял этой мысли проноситься в сознании слишком громко, но знал, что собирался делать.       Чонгук вышел охотиться.       На людей.       Прямым ходом он отправился к ближайшей станции метро: привычный, давно забытый маршрут из прошлого, пришлось даже приобрести новую тимани. Заскочив в первый вагон, не долго думая, Чонгук поехал на Итэвон — туда, где в субботу после захода солнца и до самой поздней ночи некуда яблоку упасть. Очутившись на одноименной станции, он позволил себе двигаться бездумно, плыть по течению вместе с толкающей его вперед людской массой. Преодолев несколько узких эскалаторов, поэтапно поднимающихся круто вверх, Чонгук почувствовал головокружение. Впервые с момента обращения он оказался в таком плотном скоплении людей — каждая ступенька движущегося механизма была занята человеком, он оказался в живом капкане. Чонгук весь взмок от мыслей, что на нервной почве может обратиться прямо здесь и сейчас, поэтому, не доходя до турникета, сразу же юркнул в туалет, охладиться. Всполоснул лицо, шумно фыркая носом, грозно уставился в свое отражение — не смей чудить, чепушило, я за тобой слежу!       На поверхности стало легче дышать, он брел посреди узких улиц, попутно разглядывая окружающих людей как мясные стейки на прилавке. Порой Чонгук замирал в толпе, ощущая невообразимую смесь запахов, и чувствовал себя хищником в сафари. Они больше не одной крови — волк посреди стада овец. Кому-то из этих людей не суждено вернуться домой, Чонгуку почти все равно, кого обрекать на верную смерть, он приземленный. Если надо, значит надо. Если это «надо» во благо Чимина, тут уже точно без вариантов.       Единственное, что сдерживало его от решительных действий — наличие CCTV камер, повсюду, повсеместно. Так бы он просто схватил кого покрупнее и затащил в свою пещеру. Его преступление не останется незамеченным, единственная надежда — маскировка, состоящая из надвинутого на глаза капюшона и медицинской маски. Однако Чонгук выделялся, его новое вытянувшееся и обросшее мышцами тело возвышалось над головами потенциальных жертв. Он привлекал внимание, на него засматривались прохожие — стоило этим воспользоваться, но Чонгук медлил, спустя несколько месяцев режима полной самоизоляции, он не был уверен, что сможет кого-то быстро и беспроблемно снять. К тому же, его бюджет был ограничен — главное, чтобы хватило на такси до дома.       Пару раз Чонгук заглядывал в мини маркет для иностранцев, задумчиво кружил между стендов с едой из разных концов планеты, вызывая явное раздражение владельца-индийца за кассой. Выходил и таращился задумчиво на толпящихся возле кебабного ресторана темнокожих парней, громко разговаривающих на незнакомом ему языке. Нарисовался портрет идеальной жертвы: одиночка-приезжий, эмигрант или студент. Нелегал? Еще лучше. Тот, кого не хватятся сразу. Тот, кого невозможно будет найти в чужой стране. Проблема в том, что одиночек в поле зрения замечено не было, большинство людей находились в компаниях.       Склонный к тревожности и накручиванию себя оборотень приуныл — похищать людей оказалось не так-то просто. Он злился, сам на себя. Мог бы уже порадовать Чимини-хена вкусным ужином, но нет, стоит тут, яйца мнет. Мешало прошлое в полицейской академии, очень хотелось совершить чистое, безупречное преступление. Зря он выбрал людное место для своего первого раза. Стоило просто утащить кого-нибудь глубокой ночью с парковки в двух кварталах от дома.       За полчаса до закрытия метро Чонгук решил спуститься вниз, собраться с мыслями или уехать обратно, сэкономив на такси. Бездумно побрел в общественную уборную — в известное место полного уединения с самим собой, нос к носу столкнулся с человеком в маске, вылетевшим навстречу из дверей женского туалета. Чонгук буркнул извинения под нос, пропустил незнакомца и подвис: это был явно мужчина, от которого несло резким запахом пота, будто он нервничал и волновался… как волновался бы преступник, которого могут поймать за руку.       Чонгук не думал ни о чем, просто решил кое-что проверить, не зря же он бывший будущий коп. Убедившись, что никого нет поблизости, черной тенью он просочился в двери женской уборной. Запах мужчины, за который он цеплялся, привел к кабинкам, сразу нескольким — вот уж где его новый талант сгодился. Чонгук теперь равно что служебная собака. Пять кабинок из десяти оказались отмеченными запахом подозрительного типа, позабывший о брезгливости оборотень явно ощущал прикосновения рук злоумышленника к ручкам и засовам. И — бинго! К потолку. Чонгук уже заранее знал, что его ждет и в первой же кабинке расковырял шпионскую камеру, незаметно установленную между пожелтевшими от времени пластиковыми панелями. Еще несколько в сколах плитки на стенах, в обрешетке вентиляции и держателях туалетной бумаги.       Жертва нашлась сама собой.       Не было времени разбираться с этим дерьмом сейчас, но Чонгуку пришлось повозиться — многие шпионские камеры устанавливались на короткий период, вплоть до пятнадцати минут. На скорую руку он смыл оборудование в унитаз, а затем вылетел из туалета, распугав и переполошив встречных ему прохожих.       Волк боялся потерять след.       В рамках своей короткой деятельности стража порядка довольно часто Чонгуку доводилось иметь дело с киберпреступлениями на сексуальной почве. Директор, собственноручно установивший скрытые камеры в школьном туалете, врач в больнице, просверливший отверстие в женскую раздевалку для съемки вуайеристских видео с участием коллег; порноместь, секс-стримы из мотелей для влюбленных (в большинстве случаев ничего не подозревающих) — список можно продолжать до бесконечности. Чонгук знатный инспектор городских туалетов и теперь уже незаменимый специалист по поискам molka. Вообще, ему как стажеру доводилось иметь дело с чем угодно, но только не с тем, чему он собирался противостоять будучи воодушевленным кадетом полиции. По большей части преступления в Корее совершались на финансовой почве, поэтому никаких перестрелок и разборок с мафией, никаких запутанных расследований особо тяжких и охоты на безжалостных серийных маньяков. Самоубийцы, жалобщики, крики руководства, проверки из-за жалобщиков там, где нет состава. Чонгук набирался опыта, вроде как. Традиционная корейская дедовщина, не зарастающая дыра в бюджете из-за необходимости угодить старым пердунам. Вечно недовольная физиономия Мин Юнги и его мелочные просьбы из разряда «мои куриные ножки такие худенькие и немощные, они отвалятся, если я сам встану и растворю в кипятке свой блядский кофе три в одном».       По работе в полицейском участке Чон Чонгук не скучал.       Погони и преследования ждали его в следующей, настоящей жизни.       Свою жертву он нагнал стремительно, кровожадный азарт коварного хищника толкал вперед, приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы не обратиться волком прямо на бегу. Парень, которого Чонгук преследовал выглядел обычно, совсем непримечательно, он был молод, низкого роста, в очках и абсолютно точно мог сгодиться в корм Чимину. Чонгук вел его осторожно, не выпускал из поля зрения и держался на расстоянии. Парень стремительно направлялся вглубь района, по крутому склону вверх, подальше от заполненных иностранцами улиц, остановился у сомнительного ночного клуба и, нервно озираясь по сторонам, кому-то позвонил.       Ужин Чимина закурил — Чонгуку это не понравилось. Ужин Чимина не должен иметь никаких вредных привычек и обязан обладать здоровым молодым организмом. Сейчас у Чонгука что есть, то есть, для первой доставки еды сгодится. В дальнейшем… он постарается исправиться, однако два типа с каменными лицами профессиональных мудаков, что отирались рядом с ужином Чимина автоматически встали в очередь на конвейерную ленту. Чонгук отметил клуб геометкой, пока типы церемонились с едой в доставку и оплачивали ее честный труд.       Еда в доставку предпочитала ходить пешком, на тощем запястье эпл-вотч последней модели отсчитывали шаги и потраченные калории. Еда в доставку торопилась оказаться главным блюдом на дизайнерском столе Чимина, раскуривала третью по счету сигарету и особо не стремилась насладиться последними часами своей жизни. Что ж, смерть — это всегда неожиданно. Чонгук настиг жертву в темной подворотне, вдали от глаз посторонних, вдали от всевидящего ока CCTV, совсем рядом с тем захудалым клубом. Старое офисное здание под снос оказалось на их пути так кстати, словно сама судьба толкала ужин в лапы оборотня.       — Эй, парень, есть прикурить? — попробовался актером Чонгук.       — М? Да… — нехотя обернулся ужин и невольно сделал шаг назад, в обратную сторону, подальше от подозрительного незнакомца.       Нечто во взгляде Чонгука заставило его пульс подскочить, а тело моментально покрыться холодным потом, он интуитивно дернулся в сторону, обронив на тротуар тлеющую сигарету и бросился бежать прочь.       Их окружал мрак, фонари желтели вдалеке, диодному свету города было не пробраться до места преступления сквозь строительные леса и нагромождение инженерных коммуникаций заброшенного здания. Чонгук облажался. Нельзя с едой играть и, тем более, нельзя ее трогать ногами. Одного удара с разворота промеж лопаток хватило для того, чтобы ужин потерял мотивацию бороться за жизнь. Чудовищной силы толчок в спину швырнул его навзничь, вышибая дух вместе с зубами от падения лицом об асфальт. Гиперчувствительный слух уловил влажный хруст сломанных позвонков, оборотень виновато ойкнул своим маленьким ртом — не рассчитал сил.       Кажется, Чимин говорил, что ему противопоказана трупная кровь.       Перелом первого шейного позвонка мог привести к мгновенной смерти — это Чонгук прекрасно прочувствовал на своей собственной шкуре не так давно, да и вообще, травмы позвоночника дело тонкое, но, к счастью, обошлось. Ужин дышал. Хрипел и пускал слюни, не в силах закричать, вымолвить ни слова. Он прикусил язык при падении, кровь сочилась из разбитого рта. Пришлось приводить его в порядок собственноручно, чтобы не привлекать лишних взглядов. На этот случай у Чонгука в карманах очень кстати обнаружились влажные салфетки и новая медицинская маска. Ужин потерял способность двигаться и напоминал выброшенную на берег рыбу, судорожно хватающую воздух ртом, в маске он протестующе замычал — пришлось его слегка припугнуть. Чонгук не знал, что умеет рычать совсем по-звериному даже в человеческом обличье. Наскоро он проверил место преступления: убедился, что остался незамеченным, собрал выпавшие из карманов ужина вещи и его сломанные зубы; водрузил беспомощное тело на спину и широким шагом отправился в более людное место, чтобы вызвать такси к шумному норэбану.       — Веселые выходные? — аджосси за рулем рыжей киа оптима поправил очки, полностью фокусируясь на навигаторе.       — Еще какие. Мой хен совсем не умеет пить, — улыбнулся Чонгук в ответ, бережно укладывая еду в доставку головой на свои колени.       Лишь бы ее там не стошнило.       Каждый поворот и неровность трассы еда сопровождала протяжными стонами, Чонгук подбадривал ее как мог. Потерпи, дружочек, осталось совсем немного. Горячий ужин без пяти минут на столе. Его самого потряхивало от бурлящего в крови адреналина и ликования жестокого хищника. От еды несло болью, холодящим жилы ужасом и это приводило волка в состояние исступленного восторга. Чонгук не мог видеть, каким непроглядно черным цветом заволокло его некогда яркие, живые глаза. Он напевал под нос репертуар любимой Арианы, пока вводил пин-код от ворот жилого комплекса. Еда что-то пыталась выговорить в его капюшон и обслюнявила всю шею, каким-то образом избавившись от маски. Пустяки. Воодушевленный предстоящей встречей Чонгук был великодушен. Он предвкушал реакцию своей пары на подарок, руки дрожали от возбуждения, на свой этаж он взлетел на крыльях любви.       Как же ему хотелось обрадовать Чимини-хена!       Входная дверь в апартаменты распахнулась прямо перед носом. Чонгук весь оторопел и моментально расплылся в глупой улыбке:       — Сюрпри-и-из.       На пороге стоял Чимин. Прозрачный и изможденный от голода, невыносимо нежный и… сердитый?       — Сюрприз?       — Да-да, он самый, — довольный Чонгук втиснулся в прихожую и покрасовался боком, демонстрируя добычу, у парня за его спиной голова откинулась назад, как у тряпичной куклы. — Смотри, какой тепленький.       — Чт… Ты что наделал, Чонгук?       — Принес еду?       Чудесный ротик Чимина превратился в идеально круглое колечко:       — Еду?       — Ага. Нужно его выпить поскорее, а то он скоро того, — Чонгук карикатурно крякнул, закатив глаза и высунув язык.       — Ты серьезно?       — Какой-то ты сегодня несообразительный…       Чимин оскорбленно проморгался:       — Извини? Просто это на тебя не похоже?       Чонгук прошел внутрь, на ходу сбрасывая кроссовки. С чувством выполненного супружеского долга он вывалил добычу на пол перед диваном, прямо на пушистый коврик из кролика. Ужин в доставку дернул головой, обе ладони его скрючило в неестественном положении; очнувшись от неглубокого обморока, он взвыл как раненое животное, вращая обезумевшими от боли глазами.       — Прости за судороги, я перебил ему хребет и это нервные спазмы.       Чимин всплеснул руками в выразительно невыразительном жесте, глаза у него были бешенные, примерно такие, когда человек находится в терминальной стадии охуевания. Он не мог подобрать нужных слов? Был шокирован столь щедрым сюрпризом? Чонгук не мог понять, поэтому быстро сбегал до ванной, а затем до рефрижератора за банановым молоком. Как-то он притомился.       — Почему ты такой спокойный? — зашептал Чимин яростно, зыркая по сторонам так, будто их могли подслушать. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты похитил человека, он при смерти! А если тебя кто-то видел? Чем ты думал вообще?       — Хм-м-м, — Чонгук усиленно насасывал крохотную трубочку от сладкого коктейля, невинно вылупившись на своего хена: — Чем я думал? Не знаю. Я просто думал о тебе.       Чимин раздраженно процедил:       — Болван…       И взъерошил свои жесткие волосы так, что они встали дыбом, детально отражая его внутреннее состояние. Не такой реакции ждал Чонгук. Почему ужин до сих пор стынет на полу? Почему хен капает ему на мозги? Чонгук выглядел равнодушным, но от недовольства у него мерзли кончики пальцев.       — Я сказал, а ты слышал, — совсем тихо произнес Чимин. — Я говорил тебе, что не хочу убивать невинных людей.       — Так он как раз не безвинный! Все по вашим предпочтениям, хенним, — от накатившего раздражения захотелось паясничать, Чонгук перешел на официально-вежливый стиль общения: — Мне продолжить уговаривать Вас съесть его? Или Вы продолжите морить себя голодом, пока не сожрете младенца этажом выше?       Помрачневший Чимин смерил его настолько неприязненным взглядом, что внутренности похолодели. Глаза его жглись фосфорецирующим красным, стонущее тело под ногами безрезультатно пыталось обратить на себя внимание, однако принципиальность, вкупе с упадком сил вампира позволяли держать монстра в узде.       — Я сделал это ради тебя, — сдался Чонгук первым, не вытерпев гнетущего молчания. — Тебе нужна живая кровь. Посмотри на себя в зеркало, хен. Я… Мне страшно за тебя.       Ну вот, сейчас он расплачется. Лицо побагровело от злости и от чувств. Чонгук не привык кричать и спорить. Знаки внимания обычно он оказывал молча, втихую. И никогда никто не требовал от него пояснений за подарки.       Подумаешь, травмировал и похитил человека.       — Сядь и не мельтеши перед глазами, — скомандовал Чимин, устало массируя переносицу. — Успокойся и расскажи, что случилось. По порядку.       По порядку рассказывать не получалось, мысли человека и волка путались — Чонгук достиг своего эмоционального предела за сутки. Тело было готово обнулиться, забыться в звериной форме. Хотелось внушить Чимину, что именно его решение единственно верное, хотелось заставить подчиняться себе, как вожаку. Также в списке прихотей альфа-самца шло невыносимое желание почесать за ухом пяткой и взвыть в потолок от недопонимания. Вот-вот и он обратится сам, чтобы растерзать в клочья стонущую от боли жертву.       Чужой страх сквозил по полу — концентрированный, сгущенный, он ощущался физически. Это было влекущее, захватывающее чувство. То самое чувство, заставляющее хищников неспешно выедать внутренний жир между органов, чтобы жертва оставалась в живых как можно дольше. Слишком ярко Чонгук представил наслаждение от предсмертного трепета сердца и вкуса адреналина в остывающей плоти.       Настолько ярко, что у самого потекли слюнки.       — Где ты его нашел?       — В женском туалете.       — И решил притащить его с собой? Чтобы предложить мне его выпить?       — Я не предлагаю тебе его выпить. Ты его выпьешь…       — Да что ты говоришь?       — Ради общего блага, — мягко продолжил Чонгук, вскидывая ладони в примирительном жесте, потому что выпить здесь, несмотря на все противопоказания, явно собирались его. — Ты сам понимаешь, что не протянешь долго без свежей крови, а этот человек… Ты сделаешь одолжение всему миру если высушишь его до капли.       — Да кто ты такой, чтобы вершить чужие судьбы?       Чонгук поднял свой взгляд, открыто встречаясь с немым вопросом в глазах Чимина и выпалил, не раздумывая:       — Влюбленный в тебя волк.       Чимин усмехнулся. Так снисходительно и едко, что внутри ослепительно вспыхнула искра ненависти.       Потребовалось несколько мгновений, чтобы сморгнуть наваждение. Резкие перепады настроения стали для оборотня нормой, но сейчас Чонгук не понял сам себя, впервые. Темная, совершенно неподвластная здравому смыслу эмоция поглотила его сознание и тут же схлынула, оставив струиться колючие мурашки по позвонкам. Нечто страшное едва не вырвалось наружу.       — Предлагаю порыться в его телефоне, — спешно сказал он, пытаясь сгладить возникшую неловкость, пытаясь успокоить самого себя. — Уверен, там можно найти много чего занятного. Решишь, что с ним делать сам. Договорились?       Договорились.       В когтистых лапках Чимина оказался не телефон, а орудие преступления. С помощью новенького гаджета в ударопрочном чехле человек, стенающий от страха и боли в их ногах, занимался шантажом и вымогательством, ломая людей и их жизни безликими сообщениями. Полицейская чуйка не подвела, дела обстояли настолько плохо, насколько Чонгук себе представлял. Переписки и чаты в печально известном мессенджере, доступ к приватным каналам с насилием и сексуальной эксплуатацией женщин и детей. В некоторых из них ужин был админом, в некоторых потреблял контент сам. Ужин, к слову, оказался парнем работящим, не брезговал ничем, был рад абсолютно любой возможной подработке. Маленькая шестеренка огромного механизма, неподконтрольного властям. Его определенно точно требовалось сдать полиции. Подобных анонимусов, действительно полезных следствию крайне сложно поймать за руку в реальной жизни. Однако Чонгук знал, каким несправедливым может оказаться слово закона. Тюремное заключение, штрафы — это пустяк, пощечина жертвам преступления. Всеми лапами он был за радикальное решение проблемы. В конце концов, преступник оставил ощутимый цифровой след, который надежно хранился в айфоне.       — Он воняет. Он болен чем-то, — сморщил Чимин свой сладкий носик, мрачно разглядывая человека под ногами.       — Извини. В следующий раз найду кого-нибудь получше.       — Не будет никакого следующего раза.       — Кого ты хочешь? — игнорируя моментально вскинувшегося Чимина невозмутимо продолжил Чонгук: — Девственную монахиню или, может, автобус со сборной по шорт-треку?       — Не хочу. Никого я не хочу.       — Ты облизнулся.       — Я? Ну не-е-ет. Ты бредишь.       — Ты облизнулся, когда я упомянул монахинь. Понял, значит, девственницы… Вот опять. Видишь!       — Чонгук, — Чимин подхватил его лицо ладонями, как любил это делать всегда и прислонился своим холодным лбом к его лбу, взмокшему, испещренному вздувшимися от эмоций венами. — Ты не монстр, Чонгук, опомнись! Ты будешь ничем не лучше него, если продолжишь похищать людей.       Чонгук начал нервничать, по второму кругу. Он отчетливо понимал, кем он был, и смирился, продолжая идти вперед, не видя препятствий. Для этого ему потребовалось всего лишь отринуть человеческую суть — он сделал это без тени сомнений. Он не понимал Чимина, искренне от всей души не понимал его рвения оставаться человеком.       — Ну вот опять приплыли… Я монстр. И ты тоже монстр. Пора уже смириться. Слушай, детка, ты не должен противиться природе. Нужно принять себя тем, кто ты есть… Love yourself, love myself, слышал?       — Я тебе не детка. Я твой хен.       — Понял. Ты не убьешь его, а просто пригубишь. Окей? Договорились? А потом мы сдадим его полиции. Как порядочные люди. Так ты хочешь? Хэппи энд?       — Не получится оставить его в живых, я иссушу его до смерти.       — Но ты ведь можешь пить кровь, не убивая. Как меня?       — Теоретически могу, но не умею. Ты — особый случай.       — Хен, ну за три года своего обращения пора начать что-то менять. Меня вот обратили пару месяцев назад…       Зря он это.       — Ты имеешь ввиду что?       Чимин не выносил подколок, даже вполне себе безобидных и дружеских. Чимин был хеном, он был старше, первым родился в Пусане, первым обратился в монстра. Он требовал абсолютного уважения.       — Я помогу тебе остановиться, — вновь пошел на попятную Чонгук, сегодня хену не до шуток. А ему лучше не нарываться на конфликт. Он сам уже на грани.       Чимин непоколебимым корабликом шел вперед, стараясь придерживаться своих собственных правил и принципов. Чонгук был готов негласно следовать рядом, расчищая перед ним морское дно так, чтобы Чимин смог попасть в правильное течение.       Без его опеки это полное чистых помыслов существо погибнет, так и не достигнув берега.       К слову, полное чистых помыслов существо являлось плодом фантазии Чонгука.       — Раз уж тебе так хочется мне угодить… Помой ему шею. Он омерзителен.        Победа. Чонгук вылил в рот остатки бананового коктейля и сразу же до хруста смял пузатую бутылочку в руке. Такое событие следовало отметить чем-нибудь покрепче. Столько стараний, столько эмоций было вложено в этот ужин. Чонгук едва не довел сам себя до нервного срыва, но в итоге добился своего.       — Хен, ты не пожалеешь.       Чимин улыбнулся. Так мило, что показались ямочки на щеках. Взгляд его искрился теперь уже совсем неприкрытым интересом, в нем явно отражались порок и соблазн.       — И принеси пищевую пленку, не хочу возиться после с уборкой.       Больше всего Чимин любил командовать.       А Чонгуку нравилось делать приятно хену.       — Как Вам будет угодно, уважаемый граф Дракула.       Шею он натер до скрипа и даже позволил себе пройтись по чужой щетине одноразовой бритвой; намарафетил истекающего слюнями парня так, будто тому предстояло пройти собеседование в Майкрософт. Такой он был конечно абсолютно ненормальный волк, с радостью выплясывающий под дудку вампира.       Чимин ждал приема пищи сидя на коленях: голени на полу, стопы развернуты кверху, ягодицы на пятках, идеально прямая жесткая спина. Не хватало белоснежной салфетки за воротником. Чонгук расположился поудобнее, максимально вплотную. Странный, нескладный, местами отвратительный, очень самоуверенный. Влюбленные глаза выдавали поэзию, трогательную, сентиментальную. Безумную.       — Я помогу тебе остановиться, — подобострастно прошептал он, во второй раз за вечер.       Чимин раздраженно скосил на него свои красные глаза.       — Отодвинься. Ты слишком близко.       Чонгук согласно кивнул, но не сдвинулся с места. Чимину, впрочем, уже было не до него. Он склонился над лежащей перед ним жертвой, короткая футболка задралась на спине, открывая вид на поясницу и плотные, туго обтянутые джинсой бедра. Над резинкой нижнего белья показались аппетитные ямочки на пояснице, на которые моментально расфокусировавшийся Чонгук откровенно залип.       Чимин перекрывал кислород похлеще любого хлорацетофенона.       Противостоять ему — невозможно.       Ямочки отвлекли Чонгука от момента, когда Чимин вгрызся в человеческую плоть до треска мышц и плотной кожи под зубами. Ужин растерянно замычал и тут же затих, погрузившись в транс. Чимин забурчал от охватившего его восторга как жадный кот, добравшийся до свежей рыбки. У крайне вовлеченного в процесс Чонгука отпала челюсть, захотелось отсесть, на инстинктивном уровне восприятия — как бы не цапнули и его. Зрелище было настолько захватывающим, насколько оно было ужасным. Однако, неким странным образом, картина теперь казалась целостной — хищный оскал и темная пустота в глазах Чимина, напряжение в его мышцах, стальная хватка на теле забившегося в судорогах безымянного парня. Наконец-то его наружность соответствовала нутру. Чимин был прекрасен. Словно сбрасывая шелуху, он раскрывался, сверкая безупречностью. Горячая, ярко-алая артериальная кровь пузырилась у пухлых губ, стекала на подбородок и капелью оседала на застеленный пищевой пленкой пол. Кровь струилась по шее вниз по острому кадыку за ворот идеально выглаженной белой футболки хорошего мальчика. Чимин со свистом втягивал воздух, ревностно притягивая остывающее тело ближе к себе. Остро пахло кровью и дерьмом окончательно обмякшей жертвы.       И даже это не заставило Чонгука отвернуться.       Созерцание подобной далеко не библейской сцены настолько заворожило и поглотило оборотня, что у него свело челюсти от напряжения; особенно выражение лица Чимина, на нем он сконцентрировался до такой степени, что готов был полезть к себе в штаны.       Чонгук мягко пристроился к узкой спине Чимини-хена сзади, осторожно обхватил поперек пояса, зарывшись носом в колючий затылок. Не сдержался, скользнул ладонью под футболку, с восхищением оглаживая рельефный поджарый торс. Он пользовался моментом, исследуя его изящную шею губами, до каждого миллиметра, цепляя кончиком носа мочку уха, вдыхая его сладковатый запах, — так, что кругом шла голова. Чонгук прикрыл веки, прислушиваясь к медитативным звукам, он дышал так ярко, так чувственно, пока Чимин хлюпал и чавкал горячей кровью, словно горячим ужином в раменной. Кожа гладкая, холодная, ладони скользили мягко, по каждому плавному изгибу. Поясница, талия, бедра, грудь. Им можно только наслаждаться, бесконечно касаясь и исследуя. Ладонью Чонгук чувствовал как сокращается его диафрагма, как работают холодные мышцы пресса. Залез второй рукой под футболку, жадно огладил грудь, задевая твердые соски, стискивая хена крепче, прижимая к себе со всей силы, желая слиться воедино. Он знал его меньше месяца, но уже любил. Чонгук хотел его, Чонгук нуждался в нем.       — Перестань?       Чимин обернулся, да так блеснул своими красными фарами, что настроение мгновенно опустилось за нулевую отметку. Эфирно-легким движением он вывернулся из удушливой хватки, они оказались лицом к лицу.       Случился первый раз, когда Чимин осознанно отстранился от своей жертвы. Не потому что испил ее до капли или утолил свою жажду, а потому, что не смог вытерпеть домогательств Чонгука.       Парень за его спиной совсем тихо, едва слышно дышал.       Чонгук сдержал свое обещание.       — Вот видишь, ты смог.       Осознав смысл сказанных слов Чимин обернулся к обескровленному парню, нащупал пульс. Обменялся с Чонгуком застенчивой улыбкой.       Они смогли. Настало время перемен.       Чимин благодарно обнял Чонгука в тот момент, когда веки жертвы расслабленно раскрылись, а стеклянный взгляд безжизненных глаз уставился в потолок. Округлое лицо застелило серым полотном. Парень испустил дух.       — Вот же…       — Все равно успели.       — Нужно избавиться от тела.       — Расчленим его?       Бурный энтузиазм Чонгука относительно расчленения человека в домашних условиях Чимин не поддержал. Вместо этого он заказал на купанге чемодан на сто восемьдесят литров, который доставили в девять утра.       В десять утра обряженный в гламурные шмотки Чимина Чонгук отправился к ближайшей станции метро с коченеющим трупом в пластиковом чемодане. Киндер-сюрприз он оставил у своего полицейского участка, приложив к нему проникновенную записку на ярлыке, с небольшой подсказкой для следствия. Седжину он также маякнул в мессенджере, а потом заблокировал, испытывая нечто, напоминающее чувство вины. Оставил разбираться со своим дерьмом сонбэ, в очередной раз, и свалил за горизонт, прятаться от камер наблюдения.       Напетлявшись по району для отвода глаз Чонгук вернулся домой, в третьем аутфите за утро. Чимин все еще убирался, тщетно пытаясь выветрить запах мертвеца из их паранормальной квартиры. Был включен телевизор, традиционно транслируя музыкальный канал, с экрана Чонгуку активно семафорили Биг Бэнг. Чимин знал эту их песню наизусть.       — О, Тэян, — как можно более непринужденно бросил Чонгук, когда крупным планом возник смуглый айдол с розовыми волосами. — Он оборотень, ты знал?       — Нет?       — Он из той общины, я тебе рассказывал, — Чонгук легонько пожал плечами. — Тэян мой друг. Могу вас познакомить.       После того, как сам с ним познакомлюсь.       — Нет, спасибо. Одного знакомого оборотня мне достаточно.       Это был их первый диалог с ночи. Чимин как бы злился на него, а как бы и нет.       — Давай пока не будем разговаривать.       Но определенно не был в настроении общаться.       У хена полный живот человеческой крови, ему требовалось время, чтобы усвоить ее. Сейчас он напоминал сытого питона, медитативно переваривающего крупную добычу. Чимин наполнялся жизнью постепенно, как увядший цветок, которому дали доступ к влаге.       Он становился еще прекраснее, чем был.       Чонгуку стало так тоскливо, что его скрутило меховым клубком в ванной комнате. Он обратился настолько быстро и практически безболезненно, что сам удивился. Моральное истощение отразилось и на волке — он впервые не рвался оголтелым диким зверем на улицу, а просто завалился спать. Прямо в душе, наслаждаясь прохладой и сыростью влажного кафеля. Сквозь чуткий сон он слышал, как Чимин вежливо разговаривает с кем-то через дверь. В последнее время к ним зачастили незваные гости — благо, гипноз и обаяние вампира действовали даже сквозь тоненькую щель. Пора было съезжать, в срочном порядке. Им уже предъявили несколько серьезных обвинений в нарушении общественного порядка, в частности за вандализм.       Чонгук проснулся от звуков дождя. Зацокал когтями по полу, к кухне, налакался воды, похрумкал сухим кормом. Почапал дальше, свесив тяжелый хвост вниз, к запаху Чимина. Солнце было спрятано за плотным слоем облаков и душного смога, поэтому окна впервые за долгое время оказались распахнуты настежь. Волчий глаз наблюдал мозаику из едва уловимой ауры замкнутого пространства квартиры, было тесно, настолько, что хотелось скулить от тоски. Фрагменты стеклянного фасада соседней высотки, проливной дождь, стучащий по окнам, все было серое, безжизненное, безрадостное.       — Ты грязно играешь, — хмыкнул Чимин, ласково улыбаясь волку.       Чонгук, мягко перебирая лапами, запрыгнул к нему на кровать, игриво завалился на бок, изворачиваясь всем туловищем. Лег перед Чимином кверху пузом, преданно заглядывая в насмешливые глаза как щеночек, который извалялся в кишках тухлого оленя, сбитого грузовиком на загородной трассе.       — Айгу-у-у, ну какой же ты славный, — Чимин охотно зарылся ладошками в густой мех, принимаясь скрести плотную шкуру волка на животе. — Не ты, а ты, — он потрепал его за большими ушами, притягивая к себе ближе.       Чонгук тоненько заскулил, срываясь на радостное тявканье, подскочил на все четыре лапы так, что под ними затрещала конструкция кровати. В холке высота волка достигала середины туловища Чимина, сейчас он практически занимал всю двуспальную кровать.       — Тише, тише… Ты меня сейчас раздавишь.       Чимин смеялся и выглядел таким счастливым, что Чонгуку захотелось прыгать и носиться по дому галопом от радости. Настырной мордой он обнюхал Чимина с головы до пят, обмазав всего слюнями, а потом пролез под футболку. До упора. Ткнулся мокрым носом в шею, да так и застыл, умиротворенно засопев. Чонгук согревал его своей мохнатой шкурой, удобно устроившись на плоском животе, а туловищем придавив вытянутые ноги. Он захныкал от нежности, с которой Чимин гладил его густой мех, от невозможности дать ему большее. Волка настолько поглотила умиротворенность и хрупкость момента, что он задремал, громко подхрапывая и порыкивая сквозь сон.       Во второй раз он проснулся уже человеком, все так же с Чимином, но теперь уже на разных концах кровати. Ему казалось, что первое, хоть и косвенное убийство никак на него не повлияло, но спал он так крепко и таким мертвым сном, будто психика его пыталась оправиться от стресса. Чонгук упруго потянулся в кровати, зевая до хруста в челюсти. Пахло свежим бельем — Чимин умудрился как-то перестелить постель. Больше всего он ценил чистоту и ничто, даже оборотень весом в центнер, не мог ему помешать наводить порядок.       — Как дела? — хрипло спросил Чонгук, перекатываясь набок и полностью обращаясь в сторону интересующего его объекта.       — Неплохо, — сухо ответил Чимин.       Ну вот опять. Больше никаких хороших мальчиков и сладких мордочек в этой комнате.       Чонгук подполз ближе. Еще ближе. И еще. Пока внаглую не устроился головой на груди вампира. Хотелось, чтобы ему поощрительно погладили лоб и почесали за ухом.       — Тебе нужно почистить зубы, — равнодушно бросил Чимин и перелистнул страницу манхвы, которую читал.       — Не хочу, потерпишь?       Чонгук чмокнул его лебединую шейку и сладко зарылся в нее своим шнобелем, сонно уркая от удовольствия. Чимин сразу же сел, отбросив в сторону свой недочитанный ужастик, неудачливый Дон Жуан безвольной соплей скатился вниз по его плечу на подушку.       — Мы можем оставаться друзьями и дальше? Ты признаешься мне в чувствах каждый день, это ставит меня в неудобное положение. Я не могу ответить на твою симпатию взаимностью.       — Почему? Ты можешь мне хоть раз ответить?       — Ты нравишься мне, Чонгук, — в груди тревожно затрепетало, от легкой улыбки Чимина запершило в горле. — За две недели нашего знакомства ты стал мне настоящим другом. Я всегда буду благодарен тебе за всю помощь, что ты мне оказал так щедро и бескорыстно. И с радостью я буду готов помочь тебе! В какой бы безвыходной ситуации ты не оказался, ты можешь обратиться ко мне. Всегда, в любое время. Как к другу! Как к старшему брату. Чонгук! — он встряхнул мгновенно поникшего оборотня за широкие плечи, заставив смотреть в свои яркие, подсвеченные жгучей краснотой глаза: — Мое сердце не бьется. Я не испытываю живых человеческих эмоций. Обращение в вампира не оставило во мне ничего прежнего. Я не чувствую ни боли, ни радости, я воспроизвожу эмоции просто потому что так надо. Потому что так делал я, когда был человеком. Я живу по памяти, как робот, выполняющий заданные функции. И боюсь, что никогда не смогу никого полюбить. А еще…       Чимин признался, что подозревает у себя импотенцию. Он это сам нагуглил. Его больше ничего не возбуждало (ничего не возбуждало тогда, когда он находился в сознании). Теперь единственное, что приносило ему удовлетворение — процесс убийства. Он испытывал сексуальное возбуждение, когда выпивал людей (абсолютно любых людей) и это крайне губительно сказалось на его либидо.       — Ну то есть я испытываю нечто похожее на оргазм, когда пью кровь. И это просто отвратительно. Я не маньяк-психопат и не чудовище, чтобы убивать и получать удовлетворение.       — Но ведь отношения это не только секс? — отчаянно тявкнул Чонгук со своей подушки, которую всю изгрыз, пока слушал Чимина. — И ты даже можешь не испытывать каких-то грандиозных любовных чувств! Все начинается с малого, так?       — Да, ты прав. И я надеюсь, что когда-нибудь все-таки смогу встретить того самого человека, с которым захочу быть вместе. Надеюсь, ты примешь это.       Тот самый — это Чонгук. Чимин сейчас пока не понял, но скоро поймет.       — Скажу тебе честно, прямо сейчас, чтобы между нами больше не возникло недопонимания… Есть один особенный человек, к которому меня тянет…       Какой еще, к черту, «особенный» человек?       — …но я боюсь навредить ему. Боюсь не сдержаться.       — Кто он?       И где он живет. Чонгук его найдет и не сдержится первым.       — Просто… человек.       — Ну тогда давай навестим его? Если сможешь сдержаться — флаг вам в руки. Если нет — помогу тебе избавиться от тела.       — Хватит, Чонгук.       — Да брось, давай его найдем.       — Ты ревнуешь, — эти слова прилетели в Чонгука камнями, он в наигранном удивлении приподнял свои выразительные брови:       — Нет. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Так как там его зовут? Он местный?       — Закрыли тему.       — Как хочешь.       Такого подвоха Чонгук ну никак не ожидал. Хотя в этом не было ничего удивительного, у такого красавчика, как Чимин просто обязаны быть пассии, прошлые или настоящие. У Чонгука их было столько, что по пальцам не пересчитать. Он любил близость и секс, естественно, любил. Как и любой парень чуть за двадцать, он обожал трахаться. Чонгук жизни своей не представлял без стабильного получения удовольствия, посредством введения своего члена в какое-нибудь упругое и податливое тело, как минимум дважды в неделю и трижды за ночь.       Стало грустно.       Он и сам уже забыл, какого это.       Совсем истосковался по теплу чужого тела. Или не по теплу. Чонгук укутывался одеялом, но ему нравился холод.       — До обращения секс был одним из моих самых любимых способов общения, — поддержал его Чимин.       Это признание заинтриговало Чонгука, до тяжести в паху. Он вдруг осознал, что лежит сейчас совсем нагой, зарывшись в белое пуховое одеяло как голожопый купидон в пушистое облачко.       — Я чувствую как ты возбудился, держи себя в руках.       — Хен я могу помочь тебе. Давай… попробуем?       — Чонгук, — Чимин закатил глаза. — Ты меня вообще слышал?       — Слышал. Ну какая там импотенция, хен? Тебе просто нужно попасть в правильные руки. И в правильный рот.       Чонгук сполз вниз, к поясу Чимина наглаживая ладонями скользящую ткань его спортивных шорт, внаглую потерся пронырливым носом о низ живота, добираясь горящей щекой до гладкой кожи.       — Я не собираюсь портить нашу дружбу, — Чимин устало повторил пройденный материал, прикрыл глаза.       — Дружбу со мной этим не испортишь, это вообще для меня пустяк. Я помогу тебе, как друг, а ты просто снимешь напряжение, — Чонгук устроился на животе, поудобнее раскатав под собой вставший член. Обхватил таз Чимина, как самую драгоценную драгоценность в своей жизни, мокро вылизал дорожку от пупка к кромке шорт, скребясь ногтями по обратной стороне упругого бедра. Невинно чмокнул пластиковую пуговку ширинки — бантик, скрывающий его желанный подарок.       — Ты всем своим друзьям сосешь? — Чимин раскрыл глаза, разглядывая пожелтевший корпус кондиционера, встроенного прямо над ними, в потолок.       — Не всем. Только таким друзьям, как ты, — Чонгук стащил шорты зубами, вылизал через белье твердеющий член, посмотрел наверх и чуть не спустил.       Чимин явно не возражал против дружеских ласк, взгляд у него был острый и насмешливый, циничный до сбившегося дыхания. Чонгук взял у него в рот на месте, не разрывая зрительного контакта. Так глубоко и с таким удовольствием, что белки его закатились под веки, как бильярдные шары. И, честно, он сам не понял: это полностью его инициатива или его просто искусно развели на отсос?       Чонгук делал минет умело, с наработанным годами опытом, заставляя даже внешне невозмутимого Чимина выгибаться навстречу. Не успел он опомниться, как почувствовал острые когти стягивающие жесткие вихры его волос в кулак, Чимин толкнулся бедрами глубже, так требовательно, что Чонгук судорожно набрал воздуха через нос, в страхе подавиться, слюняво перекатил твердый член во рту от одной щеки к другой. Ему не позволили отстраниться, пришлось подстроиться самому под уверенную хватку кулака на своем затылке. Чонгук сладко причмокнул, высасывая из Чимина мысли о дружбе, покорно позволил долбиться в глотку, млея под ласковым поглаживанием большого пальца за ухом, у самой мочки.       Чимин кончил с коротким капризным хныком, натянув на свой член блядский рот Чонгука по самые гланды, под самые яйца. Это было ярко, опустошающе. Чонгук спустил на простынь, так и не прикоснувшись к себе ни разу. Его наградили страстным поцелуем, точнее он сам себя наградил, а потом просидел весь вечер с занемевшим, как после анестезии, ртом.       Любой бы сказал, что в их квартире не хватает романтики.       Фантом желанного, мимолетного поцелуя тлел на одеревеневших губах, прогоняя подступившую к горлу горечь… поражения? Чонгук не мог понять своих чувств, он просто ощущал себя жалким и отвергнутым. Но исполнившим свою заветную мечту.       Чимин потерялся в душе, а когда вышел, распаренный и свежий, засиял сверхновой звездой. Он казался энергичней обычного энергичного себя — в несколько сотен раз. У него улучшилось настроение, до такой степени, что улыбка выглядела жутковатой, да и вообще, как оказалось, жизнерадостный Чимин тревожил Чонгука намного больше грустного Чимина. Озорной и игривый, очень тактильный и разговорчивый, в неслыханно приподнятом настроении. Чимин ужасал. И казался незнакомцем. Чонгука проняло до мурашек, даже волк в нем настороженно встрепенулся. Чимин выглядел так, будто потерялся в коксовых дюнах.       К сожалению, столь чудотворный эффект на него оказал не фирменный животворящий дружбоизгоняющий минет от шефа Чонгука. Таким его сделала свежая кровь, ускоренный метаболизм и легкое чувство голода. Чонгук накормил вампира живым человеком. Это стало главной его ошибкой.       — Ты говорил, что знаешь, где можно найти сообщников того парня. Поехали туда? Сейчас. На улице достаточно темно.       Чимин выразил именно то желание, которое для него мечтал исполнить Чонгук. Однако что-то на интуитивном уровне умоляло остановиться, кричало: попридержи коней, рано радуешься. Чонгук наплевал на шестое чувство, пускай внезапная смена мировоззрения Чимина показалась ему подозрительной. Они арендовали тачку и отправились в тот самый клуб, на Итэвон. Чимин на пассажирском кресле неторопливо иссушал пакет донорской крови с помощью соломинки. Цеплял пакет с кровью четырьмя, отставлял мизинчик.       На сытый желудок он ведь не станет бросаться на людей? Сытый Чимин — добрый Чимин. Настолько добрый, что маниакальный блеск его красных глаз можно было разглядеть с самой башни Намсан.       — Чимин, эй?       Чимин его не слышал. Выпорхнул из тачки и отправился прямиком к столпотворению людей, благо не на главной улице, а за клубом, в узкой подворотне. Он шел, двигаясь с текучей грацией хищника. От его шагов по земле прокатывалась дрожь — вернее, от стука подошвы его челси — вернее, от проносящихся под землей вагонов метро. Было темно, однако отблески света играли на рельефе мышц, обтянутых джинсой сильных бедрах, литых спине и плечах.       — Куда ты? Это не они. Давай зайдем внутрь, я уверен, что смогу их узнать, если они окажутся там.       — Внутрь? — Чимин остановился, отвечая заторможенно, словно находился в трансе. — Давай чуть позже. Я хочу поговорить, с ними.       — Поговорить? Кто это? Вы знакомы?       — Нет. Просто… люблю поболтать… перед едой.       Запахло жареным, зафонило не на шутку темными, непредсказуемыми намерениями вампира, которого непредумышленно вновь подсадили на живую кровь. Чимину уже давно стало похуй на тех извращенцев из чатов. Чимин пришел насытить свою жажду.       Он остановился у кирпичной стены, покрытой изломанными буквами граффити. Встал перед галдящей компанией вмиг уставившихся на него парней. Таких принято обходить на улице, чтобы не получить по голове куском арматуры или ножом в печень. Такого парня однажды преследовал Чонгук и впоследствии умер. Пальцы в татуировках, лица в шрамах и вид в целом криминальный — двое из них развалились на байках, широко раздвинув ноги и перекатывая фильтры сигарет во рту. Остальные выглядели не менее вычурно, можно даже сказать нарядно. Кожаные брюки, шелковые рубашки, цепи, кольца, уложенные гелем волосы. Чонгук оказался в настоящем цветнике.       — Здаров, как жизнь?       Чимин жевал жвачку, которую застенчиво предложил ему Чонгук в машине, показушно, с чавканьем, межуя с зубастой ухмылкой и стреляющим взглядом своих красных перевыразительных глазок:       — Какие вы тут все замечательные! Глаза разбегаются, такие крепыши…       — Чего? Что ты там вякнул? — гаркнул один из них, втянул соплю из носа в рот, звучно харкнул под ноги. — Что-то потерял здесь?       — Потерял. Тебя. Вас всех, — Чимин улыбнулся.       Искривил в улыбке не рот, а зияющую пасть. И совершил их первое массовое убийство.       Чонгуки охуели. Что первый, что внутри.       Сообщник из него получился неважный, абсолютно беспомощный. Ему осталось только следить за тем, чтобы в их подворотню никого не задуло попутным ветром. Потому что Чимин высасывал уже пятого по счету пузатого мужика и не выглядел достаточно сытым.       — Не люблю, когда еда хнычет. Это портит вкус, — капризно скуксился он, пьяно икнув в кулачок.       Труп номер шесть повалился на землю кожаным мешком, набитым жиром, костями и мясом.       Вся одежда и лицо Чимина были в крови. Липкая, кислая, она стягивала его кожу, подсыхала коркой на нежном, ангельском личике. Чонгук добился того, чего хотел. Он вынудил вампира стать самим собой, принять свою сущность — love yourself, love myself, слышали? Результат превзошел все его ожидания. Груда безжизненных тел за спиной Чимина напоминала «Апофеоз войны». Чонгук от неожиданности потерял дар речи, с подобной жестокостью ему не доводилось сталкиваться, никогда. Это был не естественный отбор и не круговорот жизни в дикой природе. Это была бойня — ужасающая кровавая бойня. Напряженно присмирел внутри даже его собственный хищник — подобные методы «охоты» были чужды волку, а вошедший в свою полную силу вампир представлял прямую угрозу его бессмертному существованию.       Без труда им удалось избежать косых взглядов — беспечные люди на шумных вечерних улицах праздновали Хэллоуин, не подозревая, что как минимум двое монстров из фильмов ужасов сейчас бродят среди них. Чимин прекрасно вписывался в фестивальную атмосферу в своем «костюме». Он вертел головой, восторженно разглядывая толпы ряженных людей, как кот, оказавшийся в одной клетке с канарейками. По бешено мечущемуся взгляду казалось, что у него начисто сорвало крышу. Ненасытный, плотоядный змей. Чонгук чудом заманил его в нутро арендованного авто. Сам обежал тачку полукругом, едва не споткнувшись о трещину в асфальте, запрыгнул внутрь, заблокировав двери. Оказавшись внутри, Чимин расхохотался, истерично и в голос. Он не пытался выбраться обратно, к людям, на этот оживленный мясной рынок, он совершенно точно был в сознании и отдавал отчет своим действиям. Его переполняла жизнь и энергия, Чонгук вдарил по газам. Он не знал, сколько времени у них осталось — в этот раз их реально могла задержать полиция. Или службы по надзору — как там Чимин говорил?       — Придется бросить тачку на полпути, нас заметили, по любому заметили.       — Да какая разница? Мы все равно оформили ее на твое имя.       Чонгук заскулил, молитвенно и раскаянно. Перспектива оказаться в розыске никак его не прельщала, пускай гражданин Чон Чонгук стал для него совершенно чужим человеком.       — Остановись, — требовательно дернул его за рукав Чимин.       — Что?       — Останови здесь, меня сейчас вырвет.       Чонгук послушно притормозил у обочины, Чимин распахнул дверцу, успев только высунуть голову. Его булькающе стошнило на трассу.       Чонгук еще удивлялся, как в него столько влезло крови. Оказалось, что не влезло.       Чимин долго и витиевато матерился в перерывах между желудочными спазмами. Чонгук держал его поперек лба ладонью, помогая не вывалиться из машины в лужу крови. Он напряженно вглядывался в зеркало заднего вида, никак не мог отделаться от мыслей о том, что их могут преследовать.       — Черт, нас так точно поймают.       — Поймают? — Чимин вымученно откинулся на сиденье, вытер рот рукавом бомбера, ему нужно было отдышаться. — Ты разве сам не этого добивался, когда притащил того парня в дом? Чтобы мы с тобой вдвоем охотились на людей? А теперь ты волнуешься из-за полиции?       — Я не хотел, чтобы мы с тобой охотились на людей. Вот так, — он раздраженно кивнул головой в обратную сторону, намекая на недавно произошедшие события. — В открытую, без плана действий, без договоренностей.       — Без возможности меня контролировать?       — Да… то есть нет. Послушай, ты действительно неуправляем, за тобой и правда следует присматривать, — Чонгук попытался коснуться Чимина, тот брезгливо отмахнулся от его ладони. — Ты знаешь, что можешь положиться на меня, я все сделаю правильно. Так, чтобы тебе было лучше.       — О, так ты просто хочешь, чтобы я был зависим от тебя.       Чонгук в недоумении отпрянул от него, в позвоночник будто вбилась ледяная спица, вынуждая сесть прямо и в злости расправить плечи.       — Что ты несешь?       Он взбесился, моментально. Потому что слова Чимина, честно говоря, были правдой.       Образ, который холил и лелеял Чонгук не имел ничего общего с тем существом, что сейчас не без издевки таращилось на него с пассажирского кресла. Тот Чимин ждал Чонгука дома, в их общей теплой конуре — нежный, ранимый, нуждающийся.       Настоящий Чимин, не Чимин из фантазий, оказался смертоносным вихрем, сносящим все на своем пусти.       Гнилая затея подкормить вампира живым человеком принадлежала Чонгуку и только ему. Вина без шанса на искупление стояла у горла, как тошнота. Его милый Чимини-хен, вооруженный лишь чистотой своих помыслов, да открытым сердцем исчез. Испарился. В памяти всплыли яркие краски вечеров, которые они проводили вместе, в тесной квартире. Запах общего геля для душа и ощущение собственного всесилия. Сейчас казалось, что Чонгук жил только тогда, в тот миг. Он не был готов к переменам. К переменам в Чимине.       — Как ты можешь говорить мне такое? — он сглотнул подкатившую горечь. — Я желаю тебе только добра, со мной или без меня — без разницы. Разве не так поступают друзья?       Чонгук филигранно балансировал между правдивостью произнесенных слов и самообманом.       — Я уже говорил тебе, что ценю твою помощь и твое участие в моей жизни, — голос Чимина прозвучал нежно, но тут же резанул слух металлическими нотками: — Но давай ты не будешь мной манипулировать? Добрые намерения на то и добрые?       — Давай ты не будешь называть меня манипулятором?       Он делал добро с умыслом, а что в этом такого? Взамен он ждал лишь преданности, любви и обожания. Намерения его были чисты. Он лишь хотел заставить полюбить себя того, кем был одержим.       — Поехали уже, — Чонгук улыбнулся, через силу. — Соберем вещи и найдем новый дом.       Ему не нравился этот пустой, бессмысленный спор, его вообще не должно было случиться.       Если бы Чимин молчал. И был послушным.       — Прости. Мне жаль, — Чимин провел ладонью по плечу Чонгука и резво одернул руку, не позволяя поймать свое запястье в захват. — Я не могу оправдать твои ожидания. Не могу дать тебе то, чего ты ждешь от меня и, тем более, не хочу втягивать в неприятности.       — К чему ты клонишь?       — Лучше нам с тобой разойтись, пока совсем не стало поздно.       — Серьезно? Хочешь сбежать после первой же ссоры? Бред, мы едем домой, — Чонгук вдавил педаль сцепления и завел мотор.       — Выйди из машины.       — Я не ослышался?       — Нет.       — После всего, что я для тебя сделал? Выбросишь меня как сломанную игрушку?       — Ты плохо на меня влияешь. Мне будет лучше без тебя.       Маленькая зубастая дрянь.       Гнев и обида не позволяли Чонгуку даже посмотреть на Чимина, но вампир сам притягивал его взгляд. Чонгук уставился в мочку его уха, туда, где болтался логотип шанель, инкрустированный бриллиантами. Его разрывало от желания дернуть и облизнуть. Ветер предательства засвистел в ушах, зрачки пекло от полыхающего опасно-красным взгляда напротив, а горло перехватило от злости.       Как же был наивен Чонгук, думая, что они похожи.       Где-то в районе сердца тлел клочок бумаги — чернел углем, сжимаясь в точку. Жжегся. Рассыпался прахом, когда Чимин молча хлопнул дверцей водительского сидения и свалил в закат.       Чонгука бросили на дороге, возле кислой лужи рвоты.       Слова Седжина о вампирах оказались правдой.       Оборотень взвыл в небо от злости, по телу прошла дрожь обращения в зверя. Сольный вой — хриплый, резко оборвавшийся на самой высокой ноте, растворился в пространстве скоростной автомагистрали. Чонгук позволил волку взять над собой контроль и сбежал в темноту, туда, куда глаза глядят. Подальше от машин и людей, глубоко вгоняя когти в землю и вспарывая сырую почву.       Чонгук обратился человеком уже к утру, даже не понял, как оказался у входных ворот своего жилого комплекса. От него пахло невымываемой тоской, улицей и потом. Хотелось зажать свой собственный нос от отвращения к себе. Он поднимался вверх, ступень за ступенью — когда ему нужно было отвлечься от мыслей, он взбирался на свой тринадцатый этаж по лестнице, пешком.       Серое. Все вокруг опять было серое. И холодное. Откат. Ломка.       У него пропал смысл жизни.       Смысл жизни погрозил коротким пальчиком перед его носом и исчез, даже не изволив обернуться на прощание.       Использовал Чонгука по полной программе, трахнул в рот, а напоследок вытер об него ноги.       Куда он отправился дальше? К этому своему «особенному» человеку?       Тоска подернулась рябью, дрогнула, медленно растворившись в потоке гнетущей ярости. Медленно кружась, она заливала красным сознание, не позволяла дышать всей грудью.       Как бы так взять и вычислить его имя и адрес?       — От чего ты устала? Сидишь целый день дома.       Громкий голос соседа сверху отвлек Чонгука от мыслей. С Чимином он совсем перестал обращать внимания на звуки вокруг. Без него в квартире стало мертвецки тихо и невыносимо шумно одновременно.       — Я не буду есть этот рис, свари еще раз.       Все вокруг напоминало о Чимине: безупречный порядок, дорогие вещи, купленная им мебель, техника, элементы декора. Крохотные спортивные носочки, которые он сменил перед выходом и забыл на диване. Они пахли химией, порошком, Чонгук сжал их в своей ладони, поднося к носу, пытаясь почувствовать его запах.       — Шевелись, я опаздываю из-за тебя.       Чонгук принял в душ, переоделся в чистое, прошел в спальню. Внутри все сжалось при взгляде на разобранную кровать, на простыне ссохлась лужица его спермы. Чимина он проглотил без остатка. Чонгук сел на кровать, уставившись себе под ноги, в идеально выстеленное покрытие пола. Чимин поменял ламинат в этой комнате за несколько часов, следуя советам из туториала на ютубе. У засранца были золотые руки.       Чонгук вздохнул.       — Ты будешь мне перечить? Забыла, почему меня стоит слушаться? Напомнить?       Заебало.       Чонгук поднялся на этаж выше и вежливо постучался в дверь соседей.       Чтобы вышвырнуть одну визгливую тварь из окна четырнадцатого этажа.       Ошеломленный мужской вопль сорвался и бухнул вниз, его проглотила бездна. Чавкнула содержимым треснувшая черепная коробка, глухой стук тела об асфальт растворился в суете просыпающегося жилого комплекса. Стало тихо. На мгновение. Верещание женщины за спиной тугой вибрацией вдарило по чувствительным барабанным перепонкам.       — Если ты сейчас же не заткнешься, полетишь следом, — безразлично бросил Чонгук, не отворачиваясь от распахнутого окна.       Горизонт постепенно наливался теплым золотистым светом, чуть рыжеватым, как отсвет от костра. Удовлетворенная темная тварь наблюдала за началом нового дня вместе с ним. Они сплелись воедино, стали одним целым. Непоколебимая жесткость даровала Чонгуку непроницаемую мощь.       Жизнь соседа, приготовленного всмятку об асфальт, угасла не сразу. Он умер в муках, до приезда машины скорой помощи — превратился в воспоминание и страшный сон.       Вместе с ним, там, внизу, сгинул и Чон Чонгук, человек Чон Чонгук.       Душа, в конечном итоге растленная темной стороной Луны.       Жуткая мгла, в которую он погрузился без колебаний, не предвещала ничего хорошего. Она требовала возмездия, удовлетворения всех ее прихотей. Порядка и справедливости.       Чонгук займется этим сразу же, после завтрака. И в первую очередь вернет назад то, что по праву принадлежало ему.