Что мы делаем в тени

      Чонгука убили в пятницу.       Момент своей смерти он запомнил на всю жизнь.       Лезвие охотничьего ножа с глухим треском прошло сквозь хлопковую ткань рубашки и мягко погрузилось в его плоть. В самый низ живота, над металлической пряжкой ремня. Чонгук испуганно втянул в себя воздух и хрипло выдохнул, ощущая нестерпимую боль в сократившихся мышцах. Он вцепился руками в окровавленные ладони Сондыка и тот с усилием повел лезвием ножа вверх, вспарывая брюшину. Силы мгновенно исчезли, тело оцепенело, Чонгук не мог даже закричать, слышал сквозь тяжелую пелену как его кровь окропляет сырой асфальт: «кап-кап-кап», как что-то тяжелое вязко сползает к ногам. Невыносимая, пульсирующая боль — предсмертная агония? Глаза его закатились, а сознание начало стремительно меркнуть. Ему суждено было всю свою жизнь стараться, упорно работать, быть хорошим сыном и лучшим учеником, чтобы в грязной подворотне его зарезали как свинью. В пятницу, на Хондэ, сразу после рабочей смены, нарядного, собравшегося гульнуть с коллегами в пабе. Ему следовало слушаться сонбэ и не быть чрезмерно самонадеянным — инициатива наказуема. Сондыка, местного драгдиллера в розыске, поймали бы и без его геройства. Такого глупого и напрасного.       Чонгук умер тогда — он знает точно, он видел что-то такое, когда канул в небытие.       После которого очнулся в заросшей камышами канаве. Его тело продрогло до костей и требовало внимания, в горле пересохло от жажды, жутко хотелось пить. Чонгука будто выдернуло из черной вязкой бездны, в голове шумело, а мышцы ломило, как от простуды. Чонгук дышал, осязал, чувствовал…       Чонгук ожил.       Он лежал в стоячей илистой воде, что покрывала его до самых ушных раковин, глаза слепило утреннее солнце, он попытался завернуться в куртку и, удивленно вздохнув, понял, что на нем нет одежды. Чонгук осторожно сел, стылые мышцы сковало онемение. Абсолютно нагой, насквозь промокший, он встал на ноги и побрел к твердой земле. Ступни скользили по глинистому рву, камни и щебень врезались в беззащитную кожу, но Чонгук противостоял боли физической, будто и не было ее, единственное, что беспокоило — воспоминание (не сон) о собственной смерти. Что за дерьмо с ним приключилось? Ощупывая себя, он посмотрел вниз, взгляд тут же упал на ступни и ноги, которые были испачканы по самые бедра, весь содрогнулся, когда понял, что ниже пояса он в принципе весь изгваздан в грязи. Чонгук застыл на месте, немигающим взглядом вперившись в свежий красный шрам, уродливым росчерком тянущийся от низа живота к диафрагме. Пупок его был разлинован надвое, как молнией.       Пиздец?       Чонгук прекрасно себя чувствовал. Превосходно. Он был сыт — это было странное ощущение. Ощущение набитого непонятно чем желудка. Будто он всосал в себя разом пять бигмаков, рамен, острую курицу и шлифанул сверху литром колы. Минут тридцать назад. Чонгук прошелся вдоль канавы несколько раз — никакого намека на его потерянную одежду. Аккуратно ступая по земле, чтобы не напороться на острые камни, мусор или стекло, он побрел вперед. У Чонгука болели уши. Чесались и нарывали, он не мог себе позволить дотронуться до мочек грязными руками, лучше дотерпит. До дома.       Как ему до него добраться? Где он и как здесь оказался? Какого хера произошло с его телом?       Ни единой души поблизости, нет телефона, нет денег. Единственный ориентир — отдаленный шум автомагистрали. Чонгуку не было страшно, он был зол, очень зол — непонятно на что. Поэтому он смело шагал вперед, ориентируясь на звук машин. Нагой и разъяренный. Его все никак не покидало ощущение, что он чувствует себя как-то иначе, что его восприятие мира расширилось, будто взгляд стал яснее, а слух острее. Из-за боли в мочках ушей болела голова. Монотонная, раздражающая боль, нос явно улавливал запах разложения, а затем его одолела кислая отрыжка. Какой-то сюр. Со всей злости голой ступней он пнул лежащий перед ним камень и не испытал никакой боли. Должно быть, это все адреналин?       Спустя несколько сотен метров Чонгук понял, что все еще находится в Сеуле — он был потерян в парке и, раздумывая над тем, через сколько минут его скрутят и посадят в участок как какого-нибудь извращенца, присел за деревом, хищно высматривая среди редких прохожих подходящих людей. Возликовал, когда увидел долговязого парня, навскидку ровесника, уныло плетущегося в его сторону: на парне были футболка и свободные шорты. Чонгук крепко заткнул его рот своей грязной ладонью и несвойственно для себя угрожающе рыкнул — парень в его руках весь обмер от страха. Чонгук затащил его в укромное место, заставил снять шорты и худи, совесть не позволила отжать еще и кроссовки. В карманах нашлись деньги, десять тысяч вон — достаточно, чтобы купить тимани в метро и зарядить остаток на баланс, добраться до дома.       Мочки ушей выглядели скверно (если отбросить эмоциональные буквы). Чонгук напряженно вглядывался в свое хмурое нечеткое отражение в вагоне метро, люди украдкой поглядывали на него — ох и загулял же парниша в эту пятницу. Высокий, угрюмый, мечущий искры из глаз кореец, с сорняками в вихрастых волосах, равномерно, с головы до босых ног, покрытый засохшей грязью.       Сондык зарезал его этой ночью — сегодня суббота. Чонгук пробыл в небытие около двенадцати часов.       Мочки его ушей почернели, будто у него гангрена и, боже, они действительно смердели. Он тщательно промыл свои руки и, вооружившись перекисью, принялся стягивать сережки. Чонгук взвизгнул от боли, как щенок, когда прикоснулся пальцами к серебряному колечку. Его пальцы будто обожгло раскаленным железом — какой-то пиздец. А еще у него дымились мочки. Едва заметный, вьющийся над разлагающейся черной плотью белесый дымок. Он попробовал дотронуться до серебра в его воспаленном ухе повторно — оно будто задребезжало под его пальцами и, опять же, казалось раскаленным. От запаха гнили заныло в переносице. С помощью ватных дисков Чонгуку удалось стянуть из ушей сразу три пары сережек. Стало лучше — моментально. Смотреть на собственные уши было страшно, но он со странным, мазохистским удовольствием окопался возле зеркала, поливая их перекисью — боль не ощущалась также остро, как с серьгами, воспаленная черная плоть шипела и пузырилась от воздействия окислителя и это доставляло ему неведанное мрачное удовольствие. Круглые глаза сверкали любопытством и непонятным восторгом. В начищенную раковину упал маленький кусок побелевшего от перекиси мяса. Или не мяса. У него отломался хрящ? Ого. Наверное, стоит для начала обратиться к врачу, а не сжигать самодеятельностью эти кусочки кожи, оставшиеся от мочек. А что, если заражение крови? Или что там может быть? Честно говоря, отчего-то это его совсем не волновало, подсознание подсказывало, что все будет в порядке. Он сделал несколько фотографий со вспышкой, чтобы позже поразглядывать свои разлагающиеся уши в большом разрешении, а затем аккуратно принял душ — а что ему терять? Ну отвалятся остатки мочек — хуже уже не будет. Задумчиво он намыливал свое тело, не понимая, что с ним не так. Что-то в нем кардинально поменялось, собственное неведение злило. Невероятно злило — Чонгук был в ярости, когда споласкивал волосы после кондиционера с маслом кокоса и жожоба. Уши зудели, жутко зудели — сложно было устоять от соблазна их почесать. Аккуратно промокая полотенцем лицо и шею, он глянул мимоходом в запотевшее зеркало. Чтобы прирасти к нему вплотную своей носатой физиономией.       Его уши заросли. Они были безжалостно ободраны, у него действительно отломался хрящик — уши драчливого уличного пса, но, черт возьми, они зажили. Его обглоданные разложением мочки (остатки их) были розовыми, как пяточки младенца.       Не может такого быть.       Теперь он человек-паук?       Веном?       Чонгук забыл самого себя, пока погруженный в глубокое чувство ахуя осматривал свои зажившие уши.       Вот же блин.       Надо срочно поесть.       Чонгук очень проголодался.