Les Memoires Blessees (сборник)

Людмила никогда не распахивает шторы в своей комнате. Даже когда наступает ночь и призрачное сияние далёкой луны не в силах разогнать воцарившуюся темноту, она не притрагивается к выключателю, довольствуясь светильником, позволяющим ей видеть ближайшие предметы, но не заливающим всю комнату ярким искусственным светом. Потому что так проще. Спокойнее. Легче. Полумрак, поселившийся в её комнате, сотканный из тысячи теней, крадущихся из-за углов, скрывает блеск тошнотворно-гламурных обоев и плакатов с собственными фотографиями — на них Людмила неприступно-холодная, навязчиво-красивая; губы изогнуты в высокомерной улыбке, а карие глаза — кукольные и пустые. Дверь к ней всегда закрыта на небольшой замочек, а шторы запахнуты так, что случайному прохожему в жизни не увидеть обстановку. Людмила ненавидит нежеланных гостей и потому недовольно морщится, когда в её дверь начинают настойчиво стучать. Она тихо, почти бесшумно щёлкает замком и впускает внутрь запыхавшуюся Виолетту, невольно спотыкающуюся в комнатном полумраке. Людмила скрещивает руки на груди и, окидывая взглядом сводную сестрицу, едва удерживается от вздоха. Младшую Кастильо теперь не узнать — в её внешнем облике нет никакой простоты, которую она так любила ранее; короткие светлые волосы изящно уложены, одежда безукоризненно выглажена и кажется безумно дорогой — после свадьбы с Германом Присцилла вступила в свои права, сотворив из семьи сплошное притворство. И неужели всё это считается эталоном элегантности? Виолетта кусает губы — ей неуютно в новом облике, и Людмила это знает, — и сцепляет позади руки; блондинка слышит, как она нервно сглатывает. — Родители ждут нас через пятнадцать минут во дворе, — кашлянув, выговаривает она. Её взгляд перескакивает с одной стены на другую, замирает на Ферро, а после упирается в пол. — Они просят, чтобы мы сопровождали их в этой поездке. Мы же дочери. Людмила неприятно улыбается и как можно безмятежнее опускается на кровать, закидывая ногу на ногу и устремляя на Виолетту внимательный взгляд. Неужели она довольна той жизнью, которая возникла после появления в этом доме Присциллы? Она тогда моментально взяла дело в свои руки, и от былой простоты и уюта, к которой привыкли Виолетта и Герман, не осталось и следа: простые обои заменили глянцевые и блестящие, на месте пола появился роскошный паркет, а посуда теперь была исключительно фарфоровой, хрупкой, сверкающей. Дом любому случайному человеку показался бы идеальным, он был ожившей иллюстрацией, на которую так приятно любоваться. И об этом не раз говорили гости, изредка появляющиеся у них. Но, когда Людмила оставалась одна, она гадала: а захотели бы все эти многочисленные гости, все эти восхищающиеся люди тут жить? В этой роскоши можно было затеряться, этот фарс делал свой же дом чужим, холодным и неприступным; здесь царила идеальная чистота, которая никогда бы не оживила этот дом, не наполнила его теплом и уютом. Как и её комнату. Людмила медленно, почти неосознанно подносит очередную сигарету к губам — горький дым давно пропитал всё в это раздражающе-розовой комнате — и выдыхает, обводя взглядом помещение. Эта комната не для неё — она полна навязчивого блеска, роскоши, фарса, от которого не скрыться. Людмила чувствует, как отвращение с каждым днём заполняет её всё больше, разъедает душу, будто медленный, губительный яд, но она не в силах избавиться от него. Эта комната противна ей. Она предпочла бы совсем другую, проще, скромнее, но ту, которая действительно полна домашнего тепла и уютной болтовни с кем-нибудь поздним вечером. В ней бы не царил идеальный порядок, и в неё бы просачивался солнечный свет, не выглядевший лишним в этом фарсе, и в ней лежала бы полураскрытая книга, которую нечаянно забыли, дымилась бы чашка с горячим какао, а столик бы не нуждался в специальной подставке. И где-нибудь бы играла тихая музыка, а на кровати сидела бы маленькая мягкая игрушка. Эта комната была бы другой; она была бы настоящей. Бы. Этого не было в реальности, и это убивало Людмилу день за днём. Присцилла давно перестала считаться с её мнением и ни за что не согласилась бы что-то изменить. «Потому что так будет неправильно, — говорила она раз за разом, словно стремясь выжечь эти слова в памяти дочери. — Это принизит нас». Для сеньориты Ферро, ныне — Кастильо, всё только самое лучшее, изысканное — никакой простоты. Людмила качает головой, отчего ненужные мысли рассеиваются, прячась в самых тёмных закоулках сознания, и поднимает взгляд на Виолетту. Она видит, как та неприязненно морщится, завидев в руке Ферро губительную сигарету и ощутив резкую горечь дыма. Видит — но ничего не предпринимает. — Перестань, Людмила, — просит девушка, в отчаянии глядя на неё и бессильно разводя руками. — Пожалуйста. Ты же вредишь только сама себе. Людмила бесстрастно пожимает плечами. — Хочу — буду вредить. Не хочу — не буду. Тебе-то что? — она глубоко затягивается, ощущая, как отрава растекается по её венам. — А насчёт поездки… Я не пойду. Виолетта опускается в стоящее напротив кресло и сдавленно выдыхает, утопая в его излишней мягкости. Людмила пристально наблюдает за ней и поджимает губы. «Что не так, сестрица? Ведь у тебя в комнате теперь точно так же». — Но мы должны, — вздохнув, напоминает Кастильо, придавая голосу всю свою твёрдость и решительность; однако её взгляд по-прежнему не пересекается со взглядом Людмилы. — Перестань. Они так давно ждали этой поездки, давай порадуем их. Неужели ты не хочешь видеть их счастливыми? Резкий вдох обжигает горло, и Людмила закашливается. Она смотрит на Виолетту и чувствует, как маска недовольства намертво прилипает к ней. Несмотря на всё, что произошло, несмотря на то, что сделали с их жизнью, Виолетта остаётся верной себе — искренней, отзывчивой и, чёрт возьми, какой наивной! — и Людмилу это злит. Она ненавидит сводную сестру за то, что она — это она, за то, что смиряется с ситуацией, сама того не осознавая. Она ненавидит её за то, что она так слепа, за то, что не видит того же, что и Ферро. Она ненавидит… — Твоя мама рассердится, — помолчав, настойчиво прибавляет Виолетта, не дождавшись ответа. Неужели, гадает Людмила, неужели она ничего не понимает? Ей действительно трудно понять, почему Людмила так избегает этой поездки и всего, что связано с новообретенной «семьей». — Пойдём же. …всё это. Но в конечном итоге Людмила вынуждена сдаться. — Ладно. Когда Виолетта выходит из её комнаты и отвечает на чей-то звонок — хоть о ком-то ещё вспоминают, — Людмила выжидает всего минуту, прежде чем беззвучно кричит и яростно пинает свой же шкаф, вырезанный из дорогого красного дерева, — и вздрагивает от боли. Она стоит так, прислонив пылающее лицо к холодному дереву, и ждёт. Ждёт, когда буря иссякнет. Только тогда она тянет губы в притворной улыбке и выходит за дверь.

***

Вот уже несколько вечеров в их столовой непривычно тихо, только часы равнодушно отсчитывают уходящее время; от шоколадного пирога, пекущегося где-то на кухне, по всему дому разносится пьянящий аромат уюта — горько-сладкий, резкий, совершенно неуместный в этой мрачной, пронизанной одиночеством гостиной. Людмила мучительно вздыхает и морщится от противного запаха, не желая, чтобы он витал тут. Этот дом мёртв, безжизненен; жалкому аромату не оживить его, не наполнить уютом обстановку, не вселить в фотографии воспоминания, которые так пусты и чужды, будто бы на них изображена не их семья, а далёкие и чужие люди, которых они никогда не знали. Людмила отводит от них взгляд. Присцилла, будто бы тоже проникнувшись вселяющим дрожь молчанием, поднимает взгляд на двух девушек — дочь и падчерицу — и тянет губы в неестественной улыбке; у Людмилы неприятно сжимается всё внутри от ощущения, что её вот-вот вырвет. — А где же Герман? — осведомляется мать, и её стальной голос, который всегда так удачно скрывал её эмоции, рассекает тишину. Виолетта, до сих пор о чём-то думающая, растерянно моргает. От взгляда Людмилы не ускользает, как её сводная сестрица, пряча в уголках губ смущённую улыбку, неловко отводит прядь волос от лица и как можно небрежнее пожимает плечами. — Он сегодня не придёт. Робкие слова Виолетты заставляют Людмилу презрительно скривиться, отчего маска «холодной куколки» соскальзывает с её лица, но она не обращает на это внимания. Глухая, бессильная злость туманит разум, и девушка впивается ногтями в столешницу, ощущая, как её собственный мир окрашивается в красные и чёрные оттенки. Краем слуха улавливая потерянный ответ Присциллы, она невольно усмехается. Интересно, догадывается ли она о том же, о чём и Людмила? Конечно же, Герман не придёт. Этот вечер он проведёт с Анджи. Как и следующий. Как и всякий, в который удастся ускользнуть от названной семейки. Чертов лжец. Людмила резко выпрямляется, и в следующее мгновенье её лицо неподвижно и бесстрастно. Недобро прищурившись, она глядит на Виолетту, и на память приходит вечно увиливающий от ответа Герман, вечно этот его мечтательный взгляд, когда он думает, что его никто не видит. Она вспоминает тётю Виолетты и с кривой усмешкой гадает, где же именно эти двое сейчас так мило проводят время. Присцилла же сидит, ссутулившись и утратив привычную грацию; на её лицо ложится тень бесконечной усталости, а взгляд меркнет, лишившись всяких эмоций. Накрашенные губы искривлены в горькой усмешке. Виолетта в это время смотрит куда-то в сторону, вновь задумавшись о чём-то своём, далёком от нынешней реальности и, наверное, счастливом. И только Людмила видит, как мать осторожно, дабы никто не заметил, вытаскивает из-под стола фляжку и подливает прозрачную жидкость к себе в стакан с водой — ради того, чтобы горький вкус алкоголя заглушил отчаяния. — Тогда вот что, — выговаривает Присцилла, залпом выпивая содержимое и даже не морщась, когда напиток обжигает её горло. Она пытается выглядеть спокойной и беззаботной, но губы дрожат и отказываются складываться в улыбку. Кажется, что даже черты её лица сейчас заострились, а синяки под глазами стали отчётливее, глубже и страшнее. Людмила с содроганием вглядывается в них и в покрасневшие глаза матери — немое напоминание о сотне бессонных ночей, проведённых в большой двуспальной кровати в одиночестве, пока Герман был далеко-далеко и не с ней. Виолетта вновь обращает на Присциллу взгляд, и той таки удаётся изобразить милую и приятную улыбку — уж она-то умеет делать это, если захочет. И Кастильо, кажется, не замечает фальши. — Да? — Если я не увижу его, но увидишь ты, — ровным голосом произносит Присцилла; она пытается выглядеть спокойно и собранно, будто бы вечно отсутствующий Герман — это сущий пустяк, ничего необычного, но Людмила — её дочь, и она умеет смотреть сквозь трещины маски. — Передай ему, пожалуйста, чтобы на завтрашнем ужине он присутствовал. У нас будут важные гости, и мы должны быть в полном составе. «Конечно», — рвано усмехается Людмила, чувствуя, как её всю начинает мутить от подобного. Вот она — закулисная жизнь богатой семейки, которая многим кажется идеалом, воплощением сказочной истории. Неважно, что происходит сейчас и как глубоко это зашло, всегда главное — это спасённая репутация. Ведь если гости застанут семью в таком составе, они начнут удивляться, задавать вопросы, и правда невольно выйдет наружу. Людмила смотрит на мать с ужасом и думает, когда же всё успело скатиться в такую яму. Присцилла выглядит ужасно уставшей, одинокой, потерянной и — Людмила тяжело сглатывает — как никогда старой. Она ощущает, как сердце мучительно сжимается в груди, а после наполняется мрачной злобой, тоской и обидой — поначалу совсем тихими, но с каждой секундой разрастающимися всё больше, готовыми стать чем-то тёмным, уродливым, готовыми повлечь за собой бурю и погибель. Несмотря на все свои сложные взаимоотношения с матерью, Людмила ненавидит Германа всем сердцем за то, что он причиняет Присцилле так много боли.

***

Людмила приоткрывает шторы лишь самую малость — так, чтобы можно было видеть происходящее, — и замирает возле окна, равнодушно смотря, как внизу, во дворике около дома, прощаются Герман и Присцилла. Отец Виолетты собирается в очередную командировку по своей работе, и неизвестно даже, надолго ли это. Присцилла заботливо помогает ему со сборами и говорит, как сильно будет скучать. Уткнувшись в его плечо, она застывает в его объятьях, пока Герман, рассеянно поглаживая её по спине, смотрит куда-то в пустоту, мыслями явно находясь не здесь и не сейчас. Объятья — очень удачный способ спрятать лицо, не правда ли? Из груди вырывается смешок, и Людмила закашливается, не зная, что ей больше всего сейчас хочется — смеяться или плакать. Догадывается ли о чём-то мать или нет, но Людмила знает, что Герман уезжает ни в какую не командировку. Это — лишь предлог, прикрытие, чтобы вновь урвать время на встречу с Анджи, чтобы борьбой заполучить те мгновенья, когда он действительно знает, что рядом — его человек, когда он знает, что всё в этот момент правильно и не наполнено притворством. Людмила сминает окурок в ладони, почти не морщась, когда угасающий огонёк обжигает её пальцы. Серебристо-чёрный пепел остаётся на ладони, и она брезгливо передёргивается, вытирая руку о дорогие занавески, подобранные в её комнату Присциллой. Девушка слышит, как позади глухо хлопает дверь, свидетельствующая об одном — к ней кто-то пришёл, но не оборачивается. Вошедший поначалу замирает на месте, а затем подходит к Людмиле и кладёт руку ей на плечо — она не реагирует, продолжая бесстрастно наблюдать, как Герман садится в машину и уезжает — возможно, надолго, возможно, навсегда, — а Присцилла остаётся у ворот, ещё долго смотря ему вслед. Некто тормошит её за плечо, и Людмила раздражённо оборачивается, сбрасывая его руку. Рядом с ней стоит Виолетта, невинно и искренне улыбаясь и пытаясь утешающе приобнять сестру, но блондинке не до этого. Она вздёргивает одну бровь. — Он вернётся, — тихо уверяет Виолетта, опережая её вопрос. Она тоже выглядывает в окно и любящим взглядом провожает уезжающую прочь машину. — Я знаю. — Не думаю, — резко возражает Людмила, отчего сводная сестра вздрагивает, удивлённо воззрившись на неё. Но блондинка отводит взгляд и устало выдыхает. — Если только раз. «Если только раз, чтобы забрать тебя с собой, сестрёнка». В голове у Людмилы крутятся сотни мыслей, но она не в состоянии выразить их словами, объяснить Виолетте свою точку зрения. Кастильо никогда не понимала её — они просто были слишком разные. И один разговор ничего не изменит. А Людмила продолжает смотреть в окно и знает, что её матери не стоит больше ждать его, мучиться из-за этого. Герман вряд ли захочет вернуться — потому что он наконец обрёл счастье. Он нашёл человека, с которым хочет быть, нашёл родственную душу, нашёл искренность и любовь, к которой так стремился. Людмила знает, что Герман стал счастливым и не станет от этого отказываться. Она едва заметно вздрагивает, когда Присцилла наконец оборачивается, устремляя взгляд на окна её комнаты, и задёргивает шторы. Людмила спешит поправить одежду, причёску — всё, к чему могла бы придраться мать, — и улыбается растерявшей Виолетте. Беря сестру за руку, она вытаскивает её из комнаты прочь, оставляя позади не только спасительный полумрак, но и своё отчаяние и усталость, свои чувства, свою жизнь, которая всегда была как спектакль в кинотеатре — красивой, но совершенно пустой, чужой, далёкой. И никакие роскошества и богатства декораций это не изменят. Людмила глубоко вздыхает, придавая своему лицо выражения собранности и спокойствия, и вместе с Виолеттой устремляется навстречу матери.