Les Memoires Blessees (сборник)

Я тебя люблю — и я хочу повторять это снова и снова, наплевав на все свои принципы и надменность. Я хочу отрешиться от своей прежней жизни, позабыть о своей холодности и наигранного равнодушия, чтобы каждый миг этой жизни, каждый миг, который даётся мне, проводить с тобой. Это звучит глупо и даже странно, правда? Но я давно уже привыкла к странностям, будто бы они — рациональная часть моей жизни. И именно это позволяет мне держаться с прежней силой и уверенностью, не показывая никому — даже тебе — своих чувств и убеждая себя, что не сошла с ума. Мы должны любить своих братьев, верно? И я боюсь признаться себе, что любить нужно не так. Я не позволяю себе хотя бы намекать окружающим на свои чувства, я могу быть только одной — холодной и безразличной, будто бы меня ничто в жизни не заботит и никогда не заботило. И это очень помогает в обществе, знаешь? Они считают меня стервозной и равнодушной, и я рада, что они никогда не узнают, как я корчусь в постели, когда ночные мысли — такие откровенные, чистые и скорбные — одолевают меня, заставляя порой задыхаться. Это — не я. Мой образ — образ сильной Людмилы. Людмилы, которая никогда не скажет, что влюбилась в одного очаровательного красавца, по жестокой насмешке судьбы оказавшегося её братом. Нет. Но ты знаешь меня настоящую — хотя бы отчасти, — и с тобой я порой могу не притворяться. С тобой я могу быть обычным подростком, могу смеяться — и смеяться искренне, а не наигранно и высокомерно, как в студии. Я знаю, что бываю искренней очень, очень редко, но когда я и бываю такой, ты свято уверен в том, что видишь меня, настоящую меня. Но даже ты, братишка, не догадываешься о подлинной правде. Мне хочется кричать, что ты ошибаешься, потому что я знаю это. И я знаю, что не позволю себе сказать это. Если я когда-нибудь — безумно редко — и говорю, что люблю кого-то, ты удивлённо и с долей насмешки приподнимаешь брови, удивляясь моей откровенности. Мол, Людмила, наша известная Людмила признаётся в любви. Это необычно, да? Но я знаю, что ты никогда никому не расскажешь о моей другой сущности. Если я скажу, что люблю тебя, ты изумлённо воззришься на меня, а потом ответишь, что обожаешь свою сестрёнку. Но ты никогда — я не позволю себе этого допустить, — никогда не узнаешь истинный смысл моих слов, не прочтёшь между строчек. Иногда я позволяю себе украдкой полюбоваться тобой, хотя понимаю, что это неправильно. Я корю себя за глупые чувства, за фантазии маленькой наивной девочки и собственную беспомощность. Иногда я веду себя с тобой так грубо, что удивляю тебя гораздо больше, чем когда улыбаюсь. Я вижу. Что мои слова — жестокие, несправедливые, но нужные мне слова — причиняют тебе боль, и моё сердце сжимается. Но я знаю, что буду задевать тебя снова и снова, пока эта невыносимая любовь не уйдёт из моего сердца. Мне будет жаль, если мы возненавидим друг друга — чёрт, я боюсь этого сильнее всего! — но я не могу любить тебя. Ты — мой брат. Мой чёртов брат. И я ненавижу эти узы крови. — Тебе никогда бы не хотелось быть более мягкой и сострадательной по отношению к другим? — порою спрашиваешь ты, внимательно смотря на меня и качая головой, когда видишь, как я обхожусь с другими людьми. Думаешь, мне неизвестно, что я веду себя подло? — Сострадание — сомнительное качество, — пожимаю плечами я, надменным жестом заправляя светлую прядь за ухо, но выходит как-то слишком мило. Как будто я кокетничаю. Проклятие! Твои глаза смотрят на меня с осуждением и непониманием, но в их глубине я улавливаю любовь. Я — твоя сестра, и ты любишь меня, что бы я ни натворила. Я — твоя сестра, и ты всегда будешь заботиться обо мне и подшучивать. Надо мной же. Я — твоя сестра, и мне это невыносимо. — Ты не способна сострадать? — наигранно удивляешься, округляя глаза. — О, брось. Я же знаю тебя настоящую… — Замолчи! — шикаю я, пугливо озираясь по сторонам и молясь, чтобы твои дурацкие слова никто не услышал. Если ты знаешь меня, братец, то должен помнить, что я терпеть не могу общаться с тобой на публике, а уж тем более — нежничать. И не замечал ли ты, что в последнее время я всё реже бываю с тобой искренней? — Людмила… — пытаешься что-то сказать, но резко замолкаешь, когда рядом с собой видишь не родную сестрёнку, а ту надменную стерву, которой плевать на всех. И даже на тебя. Мне хотелось бы убедить тебя, что это всё ложь, игра, но я не решаюсь. Оно к лучшему — чтобы раздавить свою любовь. И что с того, что боль всё жарче разжигается в груди и становится практически невыносимой. Что горечь во рту я уже не могу сглотнуть. Что скорбь ломает мой голос, заставляет его дрожать. Мне всё равно на тебя. Мне должно быть всё равно. Мы оба знаем это. Боль пронзает меня, но я не сдаюсь и вместо печали выпускаю наружу гнев. Фантомный, ненастоящий гнев, который я умею изобразить так, будто бы он реален. Я холодная. Я безразличная. .Я сильная…. — Отвали от меня, — зло шиплю я, смотря на тебя так яростно, что ты отшатываешься в испуге. — Терпеть не могу, когда ты портишь мою игру! Когда до твоей тупой головы уже дойдёт, что ты никчёмен здесь, рядом со мной. Напо, хоть ты и мой брат, но, клянусь, я порою тебя ненавижу. Осознаю, что сказала, лишь когда ты в разочаровании качаешь головой, смотришь на меня с ничем не скрытым презрением и уходишь, не проронив ни слова. Мои же собственные причиняют мне боль, я тяжело выдыхаю и спешу укрыться в каком-нибудь пустом классе. Там, где никто меня не найдёт. Ни чёртова Наталья, ни треклятая Виолетта, ни занудные учителя, никто. Перед ними я не буду казаться слабой. Мои слова — настоящий яд. Что я творю? Я отравляю ими близких, тех, кого люблю больше всего. А во всё виноват ты, чёрт тебя дери! Если б ты не свалился на мою голову, я никогда бы не познала этой отвратительной, неправильной любви и с успехом играла бы дальше свою роль, которая мне нужна. Нужна ли?.. Ненавижу тебя. Или нет? Господи. Как всё сложно. Если б я могла навсегда заглушить чувства к тебе, я бы так и сделала. И не сожалела. Потому что любить тебя невыносимо. Теперь я становлюсь ещё более злой и агрессивной, меня не волнуют чужие проблемы. Я в собственных по самое горло увязла. Мне бы избавиться от них, но я не могу. Я уверена, что если оттолкну тебя, заставлю поверить, что ненавижу, — любовь уйдёт. Почему я так думаю? Я не знаю. И почему я никогда не задумывалась о том, что уйти от твоей любви будет проще, если её сменит презрение? Почему не догадывалась, что будет так больно? Спаси меня. Вернись и скажи, что не сердишься. Я буду просить прощения. Я буду сожалеть. Я готова вымаливать пощаду хоть всю жизнь, потому что однажды совершила ужасную ошибку. Я люблю тебя, Напо, но ты же знаешь, что я не могу этого сказать. Я строю из себя сильную и неуязвимую, а сама так боюсь в этом признаться в любви и расплакаться при тебе от боли. Поймёшь ли ты меня, Напо, если я скажу, что стала безумной, потому что люблю тебя так, словно между нами нет кровной связи? Простишь ли ты меня за это когда-нибудь? И неужели ты правда поверил в мою ненависть?.. Прошу, забудь мои слова. Они — ничто. Истину я никогда ими не опишу, как бы ни пыталась. Ты же знаешь меня. Не презирай. Я готова на всё, я пойду по острым ножам и горящим углям, лишь заслужить твоё прощение; лишь выбраться из омута безумия и наконец воспринять тебя, как самого обыкновенного брата. Раздаётся ненавистный звонок, созывающий всех на урок, — и я нехотя встаю, проклиная всё на свете. Несколько раз глубоко вздыхаю, чтобы собраться с силами и выйти на люди. Пускай они меня ненавидят, но должны знать только одну — сильную. Я не хочу жалости. Я просто хочу к тебе. Хочу найти тебя среди этих учеников, вырваться из толпы, от которой становится тошно. Не хочу видеть их. Не хочу слышать, ничего. Они никогда не поймут меня, мы с тобой знаем это. Они только осудят. И знаешь, порой мне кажется, что это они не умеют любить — не я. Я люблю тебя, Напо, — но я никогда не скажу об этом.