Les Memoires Blessees (сборник)

«Ничто не даётся даром».

Я чувствую, как ошибки, подобно сотне незримых цепей, стискивают меня в удушливо-цепких объятиях, парализуя, перекрывая дыхание, — и из груди моей вырывается хриплый, едва уловимый вздох. Мне хочется кричать тебе вслед, мне хочется разодрать себе глотку жаркими, импульсивными словами, опустошить себя ими, выжечь, испепелить… но меня не хватает ни на что более, кроме молчания. Ты уходишь — и мир вокруг меня рушится, будто карточный домик.

«За всё приходится платить».

Моя память изранена и обожжена, и образы, столь сладкие и губительные на вкус, такие же — изломанные, разрозненные, опасные. Моё — наше — прошлое тянется за мной зловонным шлейфом, наполняя лёгкие терпким запахом мёртвых шуршащих листьев, влажной могильной земли и погребальных костров; движется стремительнее, чем свет. Прошлое, сотканное из непростительно глупых ошибок, пустых обещаний и равнодушных взглядов, настигает меня в конце концов, расползается желчью по артериям. Мне до одури хочется его стереть, точно карандашный набросок, искупить здесь и сейчас, вот только больше нет ничего, что могло бы разрушить собственноручно сооружённую ловушку, кою я воздвиг вокруг себя. Я один, и это целиком и полностью моя вина.

«Цена подчас бывает высока».

«Леон, — твой голос вгрызается в моё сознание, в одночасье снося все барьеры и наполняя меня всего чёрным отчаяньем. — Леон, скажи, за что?» И в твоих глазах застывает море, шумящее пенистой скорбью и шипящее невысказанным отвращением; и в твоём лице больше не читается никакого выражения, будто бы кто-то безжалостно стёр с него все существующие эмоции. Я чувствую, как прерывисто бьётся моё сердце, будто бы стремясь дорваться до тебя, переломав рёбра. В моём сознании не остаётся ни одной разумной мысли, кроме отчаянного желания всё исправить, тотчас же объяснить тебе происходящее; ведь ты же меня знаешь, Лара, ведь ты же меня поймёшь… Я закрываю глаза, когда осознание ситуации ядом проникает в разум. Глупая, чудовищная ошибка! «Лара, — хриплю я, с дурнотой ощущая, как мой голос, мой злейший враг, ломается и срывается, — Лара, я клянусь, я пытался полюбить тебя…» И тут же сконфуженно смолкаю, понимая, насколько бессмысленны и жалостны мои слова, насколько точно они выражают моё истинное состояние и подтверждают все твои самые тёмные опасения. Я не смею поднять на тебя взгляд, ведь то презрение, которое овладевает тобой, наполняя сердце до краёв, кажется мне почти осязаемым. «Вот значит как, — тянешь ты, и твой голос сочится ничем не скрываемой горечью, — вот значит что было важно для тебя, Леон. Держать меня подле себя. Пытать меня своей якобы взаимностью». «Лара…» — но я и не успеваю вымолвить ни слова, ибо неожиданно уходит мгновение, предназначенное для сердечных сожалений и оправданий, захлопываются дверцы чужой души, — и это мгновение отбирает у меня тебя. Я продолжаю ошеломлённо смотреть тебе вслед и молчу. Да и что я могу сказать? Во мне не остаётся ничего, кроме чернильной, всепоглощающей пустоты; мою душу прожигает неожиданно острая тоска. Я врезаюсь взглядом в толпу, когда она внезапно заглатывает тебя и ты затериваешься среди опустевших лиц, и чувствую ясное, неожиданно давящее тяжким грузом осознание: всё кончено. И моё сердце внезапно чернеет и рассыпается, будто бы прах, усеявший обглоданные огнём руины.

«Лара, Лара, Лара…»

Я сокрушённо заламываю руки, понимая, что упустил свой шанс, который подобно зыбкому песку жаркой пустыни, просыпался сквозь мои пальцы. Наверное, если бы мне был дарован шанс всё исправить, я бы постарался быть честнее с тобой и самим собой. Если бы я мог предвидеть, что окажусь слишком слабоволен для того, чтобы отказаться от своей былой любви, я бы не стал так рьяно цепляться за тебя, словно ты — единственное моё спасение. В чём заключалась вся суть? В том, пожалуй, что я действительно не любил тебя. Я лишь отчаянно цеплялся за возможность быть не одним, стремился, наверно, к взаимному чувству… вот только оно так и не пришло.

«Лара, если сможешь, то однажды прости меня».