Les Memoires Blessees (сборник)

Июнь. Он не понимает, зачем отпустил её. Не находит оправданий. Их просто нет. Герман лишь подходит к окну и тоскливо вглядывается вдаль. Ему кажется, что он совершил самую страшную ошибку в своей жизни, отпустив ту, которую всегда так любил, на самолёт. Внутри всё сжимается от ужаса, застревает в горле, не дает вдохнуть. Герману ведь всегда хотелось быть рядом только с одной, с ней, но он так глупо всё разрушил, уничтожил, перепачкав руки в пепле бывших отношений. Ах, как бы он хотел всё исправить, но увы! Стало слишком поздно. Герман быстро отходит от окна и направляется к двери, но не успевает сделать и шагу, как та открывается, и на пороге возникает его дочь. Виолетта. Слишком поздно. — Папа. — Девушка пытается сдержать слёзы, но они градом текут по побледневшим щекам, оставляя противные разводы. Виолетта всхлипывает и устремляет полный боли взгляд на отца. — Анжи… она… — Из груди девушки вырывается приглушенное рыдание. Она шепчет: — Анжи погибла, пап. Самолёт вспыхнул и упал. Они все разбились… все… — Виолетта отрешенно качает головой. Герман почувствовал, как разум затуманивается болью, острой, невыносимой. Воспоминания ледяными иголками впиваются в вены, а по сердце вновь полосует нож. Как же глупо было надеяться, что всё то, что он услышал по телевизору полчаса назад, — неправда. Он чётко слышал, как сообщали новости. Самолёт разбился, сгорел. И выживших не осталось. — Все. — Собственный голос звучал как будто издалека. Герман смертельно побледнел, словно из него тоже капля за каплей уходила жизнь, утекала сквозь пальцы, подобно крови. — Это конец. Он не смотрит на дочь. Боль в её глазах только усугубляет ситуацию. Какая глупая смерть, но какая же до боли похожая на смерть жены… А самое страшное, в том, что именно из-за Германа Анжи попала на этот проклятый рейс. Ведь если бы он не обидел её, ничего бы этого не произошло… «Я потерял всё, — подумал Герман, и отчаяние захлестнуло с головой. Мир вокруг него стремительно разрушался. — Всё». Июль. Герман не понимает, как он смог допустить подобное. Он потерял Марию, он потерял Анжи. Он упустил их обеих, не смог удержать никого, он сам разрушал свой мир. Горечь осознания, подобно отраве, растекается по жилам, замораживая где-то изнутри. Отчаяние, подобно кровоточащей ране, навеки застревает в памяти, в душе, оставляя уродливые рубцы. Боль, подобно яду, проникает в самое сердце, замедляя его ритм, пожирает изнутри, уничтожает, убивает… Хочется кричать. Так сильно, чтобы выпустить из сердца всю боль. Хочется рыдать. Так горестно, чтобы притупить горечь утраты. Хочется забыться. Так, чтобы навсегда уничтожить эти раздирающие изнутри чувства. Но он молчит. И в слабости его скапливается ещё больше боли, отчаяния и горечи. От этого невозможно избавиться. Где-то в коридоре глухо хлопает дверь. Вернулась Виолетта. Герман поднимает преисполненный печали и мрака взгляд на вошедшую в его кабинет дочь, и девушка спотыкается на месте, замирая. В глазах мужчины не остается ничего человеческого, лишь одно невероятное безумие. Он смотрит на неё, и где-то внутри что-то словно бы исчезает, и теперь Герману кажется, что не было этого месяца отчаянной боли и мучений, не было ничьей гибели. Его дочь сейчас не в городе, а стоящая перед ним девушка — Мария. Против воли у Германа вырываются слова, которые он не успевает осмыслить: — Ты невероятно сильно похожа на мать. Август. Виолетта старается не удивляться тому, что теперь они с отцом стали ещё более близки, что горе сплотило их. Но это неправильная близость. Не отца и дочери. Девушка чётко это осознает, но у неё не хватает сил отказаться от последнего родного человека, оставшегося с ней, даже если цена за эту ошибку будет слишком высока. Поэтому она лишь молча смотрит на отца, растягивая губы в неестественной улыбке, а во взгляде Германа плескается такая любовь, что Виолетте даже становится неуютно. Потому что эта не та любовь. Отнюдь. И это пугает больше всего. Сентябрь. Вместе с летом словно уходит и какая-то часть девушки, исчезая под пожелтевшими листьями. Виолетта старается не слишком сильно изумляться тому, что у них с отцом появляются общие шутки и разговоры, а кровать теперь можно разделить на них обоих. Девушка пытается улыбаться даже тогда, когда отец заключает её в отнюдь не родственные объятия, не ощущать головокружения и чувства, что совершает самую страшную ошибку, когда губы Германа накрывают её, а руки скользят по телу. Это безумие набирает обороты. Но отказаться — не хватает отваги. Октябрь. Виолетта с ужасом осознает, что теперь знает даже самые незначительные мелочи: например то, что отец любит обнимать её во время сна, крепко прижимая к себе. То, что он любит готовить ей самый вкусный завтрак, в награду получая поцелуй в губы. Девушка с удивлением замечает, что теперь её мысли занимает лишь Герман — нежность его рук остается на теле, подобно ожогам, и нельзя хотя бы на минуту перестать думать об этом. Страсть его губ не стирается из памяти, разум помнит горячие поцелуи. А ещё его запах — это что-то неуловимое и неописуемое, то, что невозможно охарактеризовать словами, то, что навеки останется с девушкой. И вряд ли она теперь когда-нибудь посмотрит на это иначе. Ноябрь. Иногда Герман говорит, что скоро вернется домой дочь, и тогда они всей семьей пойдут на прогулку. А потом он подходит к девушке и обнимает её, словно свою жену, оставляя обжигающие поцелуи на ключицах. Виолетте жутко видеть мир таким. Разрушившимся. Она не может выносить все эти разговоры отца насчёт семьи, ибо внутри появляется чувство отчаянной неправильности, а сама девушка находится на грани истерики. Ей бы остановить всё это. Ей бы крикнуть отцу в лицо, что Анжи и Мария мертвы, а она — его родная дочь, и так нельзя. Ей бы освободиться от всего этого, вырваться из страшной пучины, забрать с собой отца, вернуться к нормальной жизни… Ей бы отправить его в психиатрическую больницу (и себя заодно). Ей бы просто сбежать от всего этого… Но она остается. Просто плюнув на все, девушка осознает, что уже не сможет вернуться к прежней жизни. И Виолетта уничтожает себя изнутри, оставаясь, понимая, что выхода нет. Ей уже не забыть поцелуи отца. Возможно, она просто сошла с ума. И мир разрушился. Декабрь. Виолетта не понимает, как долго это может продолжаться и закончится ли вообще. Но всякий раз, когда Герман общается с какой-нибудь симпатичной девушкой или женщиной, Виолетта ощущает жгучую, всепоглощающую злость на весь мир, и ей кажется, что готова растерзать её голыми руками. Виолетта понимает, что спятила. Даже когда со скандалом уходит из кабинета очередного психолога, не получая помощи. Она просто уже привыкла говорить не «папа и я», а это странное «мы» — это она и Герман. Она просто уже привыкла позволять Герману целовать себя так, как совершенно не должны отцы целовать своих дочерей. Уже слишком поздно что-то менять. Слишком поздно. Январь. Иногда Виолетте и самой кажется, что она — Мария, и что их с Германом дочь сейчас на обучении в другой стране, но скоро она вернётся, и вся семья воссоединиться. Но зеркало — её неживой друг — возвращает всё на круги своя. В нём, в этой гладкой поверхности стекла, отражается усталая семнадцатилетняя девушка. Бледная, убитая, забытая. Ей так хотелось, чтобы хоть кто-нибудь нашёл её. Вытащил из этого дурдома. Потому что сил на сопротивление не оставалось. Она кричала, но никто не слышал. Она рыдала, но никто не видел. Она умирала, но никто не помнил. И зеркало Виолетта теперь ненавидела. Потому что оно отражало действительность. А безумие ей было слаще. В нём нет боли. Нет страданий. Ничего. Лишь сладостное, губящее чувство эйфории. Февраль. Трещины на потолке сосчитаны. Фотографии все сожжены. Воспоминания все забыты. Эта жизнь отныне шла мимо, утекая сквозь пальцы. Это был ад. Самый настоящий ад. Девушка не смотрела на сверстниц. Не общалась с ними. Забыла про них. Они были лучше, чем она. Они живые. Беззаботные. Свободные. Нормальные. Она же сама себя приковала цепями. Ничего не менялось. Виолетта просто позволяла отцу быть с собой. Она плюнула на свою прежнюю жизнь, послала её к черту. Всё было потеряно. Девушка стояла рядом с отцом. Смотрела на него. Просила прощения. Потому что сама виновата, что позволила ему сойти с ума. Найдите меня! Дайте мне сил! Кто я? — Прости. Март. Осколки зеркала летят вместе с криком. Виолетте отчаянно хочется уйти из этой никчёмной жизни. Но что-то удерживает. Герман. Он входит в квартиру и, разворачивая дочь к себе, целует её в губы. Замечая кровь на запястьях, он заботливо спрашивает, что случилось, и перевязывает раны. Виолетта молчит. Нет сил на слова. Заходя с Германом в спальню и ложась на эту огромную, слишком неуютную двуспальную кровать, она понимает, что прежняя девушка умерла. И некому похоронить её. Апрель. Но однажды всё изменилось. Словно по щелчку пальцев. Виолетта удивленно смотрит на незнакомую женщину, мило болтающую с отцом, следит за их жестами и искренними улыбками. Она уже знает, что они — давние знакомые, но ей совсем не нравится, с какой нежностью общаются эти двое. Девушка злиться на себя за то, что ревнует собственного отца к этой милой женщине. Хочется подойти и увести его. Однако так нельзя. Поэтому Виолетта лишь бессильно сжимает кулаки и кусает губы до крови, убегая в свою комнату. А эта женщина теперь и будет постоянно приходить к ним в гости, и девушке придётся отчаянно бороться с собой каждый день. Это самое настоящее безумие. Май. — Вилу? Ты тут? Девушка поворачивается к отцу со скрещенными на груди руками. Во взгляде её читается вопрос. — Она ушла? Герман кивает и, улыбаясь, подходит к девушке, обнимая её и прижимая к себе. И вновь безумие становится нормой. И эта неправильность убивает. Виолетта отчаянно хочет отстраниться от мужчины, убежать, как хотела этого почти год назад. Но опять эта слабость, оставляющая за собой глубокую горечь и глупое смирение с ситуацией. — Я так люблю тебя, — шепчет мужчина, накрывая губы девушки своими, целуя жадно и страстно. Так, как не должен был целовать. Такая тусклая боль от этих ласковых слов… Девушка вздрагивает. Но всё же лишь отдаётся этому ощущению и отвечает на поцелуй. Слишком поздно.