Les Memoires Blessees (сборник)

В его комнате было всегда темно, однако эта сладостно-терпкая атмосфера никогда не пугала. Порою, когда очередной трудный день подходил к концу, он опускался на диван, всё ещё хранящий запах прошлого, и позволял глухому, абсолютному, пронизанному тяжким одиночеством молчанию окутать себя. В такие мгновения его разум заполняли воспоминания и уносили прочь из реальности; и если днём он ещё боролся с собой, то по ночам призраки прошлого оживали и пронизывали тоскою комнату. Это мир, мир минувших дней, мир, где он был когда-то свободен и рядом ещё был кто-то, кто заменял целый мир, казался нестерпимо близким и родным, чтобы от него отвернуться. И, наверное, однажды он бы полностью пленил Германа, если бы в одно мгновение ему не показалось, что это прошлое гораздо реальнее, чем он думал.

***

Когда это странное чувство настигло его в первый раз? Она что-то говорила ему, активно жестикулируя, пытаясь донести до него какую-то особую, важную мысль, но Герман будто бы утратил способность слышать. В голове поселился какой-то странный гул, в коем тонули все звуки, а душу щемила горькая опустошённость. Отрешённо, безучастно вглядываясь в её лицо, смотря в её живые, внимательные глаза, он кусал губы, и ощущение, будто что-то изменилось, не отпускало его. За окном солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в золотистые и багровые тона, и его тёплые лучи проникали в комнату. Комната казалась какой-то особенно тихой и уютной в этот час, а светловолосая девушка, стоящая напротив, — до странности родной, будто бы она пришла не пару недель назад, а всегда была здесь. Подобное ощущение несколько напугало Германа, но вместе с тем будто бы согрело душу. Однако что-то было неправильно, что-то изменилось — и это ощущение витало в воздухе, неуловимое, неизведанное. Анджи, тряхнув светлыми локонами, посмотрела на Германа и вдруг рассмеялась чему-то, и он вздрогнул. На мгновение ощущение реальности пропало, и на месте Анджи он увидел Марию: на лице умершей жены сияла такая же улыбка, которую он только что видел на лице светловолосой. Мимолётный ужас сковал тело, кровь отхлынула от лица; наваждение развеялось столь же стремительно, как и появилось, но горькое послевкусие осталось. Анджи даже не заметила, скорее почувствовала перемену в его настроении — и на лице её отразилось недоумение, вскоре сменившееся тревогой. Это напугало Германа ещё сильнее: так тонко понимать его умела только Мария. Скрещивая руки на груди и ощущая, как похолодели ладони, он сослался на усталость и поспешил в свою комнату. Призраки прошлого, ярчайшие и пронзительно-горькие воспоминания о Марии готовы были снова обрушиться на него, но сейчас что-то тревожило мужчину гораздо сильнее, и ему было не до этого. Был ли он уверен в том, что только сейчас произошло? Вряд ли. Скорее всего, виной всему действительно было банальное переутомление, а то, что померещилось ему сейчас, — лишь иллюзия, созданная его скорбью по ушедшей жене. «Тебе это всё просто показалось, — убеждал он себя, однако собственные мысли не внушали доверия; тревожный страх поселился где-то в душе, и его ничто не могло заглушить. Герман, конечно, знал, что ему давно следует отпустить прошлое, но не думал, что оно способно подобраться так близко.  — Анджи и Мария не могут быть настолько похожи. Это невозможно».

***

Чем больше новая гувернантка напоминала ему Марию, тем сильнее он хотел проводить с ней каждое мгновение; и в то же время её присутствие внушало ему безотчётную тревогу. Не могло этого быть, убеждал он себя. Герман знал, что две эти девушки были всё же различны меж собой — и отчаянно цеплялся за этот факт, как утопающий за соломинку. Разве могла их внешность быть похожа? Герман помнил Марию – так, будто бы видел её лишь вчера, а не много лет назад, — помнил её родное лицо, её волосы, её глаза, но всякий раз после Марии он вспоминал Анджи, и в ужасе понимал: они похожи. Неуловимо, неразличимо, какими-то отдельными чертами, —, но похожи. Они были различны по характеру, но что-то — будь то способность рассмеяться неясной ему шутке или эта трогательная, невероятная самоотверженность — объединяло их. И это тревожило Германа. Они с Анджи разговаривали о чём-то, и она улыбалась ему. Искренне, светло, тепло — и Герман не мог оторвать взгляда от её лица. Он никогда не знал эту девушку, и только-только начал узнавать её, привыкать к её улыбке, но вместе с тем не уходило от него чувство, будто он знал её всегда. Когда Анджи неосознанно прикусывала губу или отводила волосы от лица — совсем как Мария, — Герман пугался и, сглатывая тяжёлый ком в горле, хрипло извинялся, спеша закончить беседу. Оставаясь один, он часами пытался найти решение этой странной головоломке, загадке, что тревожила его уже несколько месяцев. Но разум молчал. Анджи молчала. Подсказок не было. Герману предстояло разбираться с этим самостоятельно. А между тем его воспоминания о Марии блекли, уступая место новым тяжким мыслям. Облик жены, годами живущий в его воображении, становился всё бледнее, слабее, неотчётливее. Но Герману было не до того.

***

Когда приходит осознание, что пора остановиться? А осознание, что своими действиями ты подталкиваешь себя к самому краю? Или понимание того, что прошлое подобралось слишком близко? Герман сидел на диване, а возле него — Джейд, и она что-то без остановки говорила, хвалясь очередной покупкой и негодуя, что её любимой помады уже в который день нет в магазине. Слова проходили куда-то мимо, будто песок сквозь сито, да и сама Джейд, некогда очаровавшая его и ставшая его новой жизнью, теперь казалась какой-то чуждой и далёкой, будто бы не она была той, которую Герман когда-то любил. Да и любил ли? Она всегда была от него лишь предлогом, спасением — сначала от Марии, потом от Анджи. Или от одного и того же человека? Герман запутался. Где-то в середине монолога Джейд её слова начали доходить до Германа, и это вызвало лишь глухое, беззлобное раздражение — и нестерпимое желание прервать беседу. Отделавшись от женщины каким-то нелепым предлогом, он ушёл, но по пути заметил Анджи и зачем-то окликнул её. Герман не знал, что хочет ей сказать; в голове царил беспорядок, и теперь он едва ли понимал, что происходит. «Всё это слишком странно», — думал он. Герман привязывался к этой девушке всё сильнее, начиная с того самого дня, когда она только-только появилась в их доме. До того мгновения, когда он впервые увидел лицо Анджи, призрак Марии будто бы следовал за ним по пятам, словно тень; прошлое ни на миг не оставляло его, даже днём, когда он мастерски делал вид, будто всё хорошо. Однако с появлением в их доме светловолосой девушки что-то изменилось; Герман будто бы увидел лицо некогда живой жены в ней. Когда прошла первая стадия при этом явлении — страх, — Герман осознал, что за всё это время прошлое стало слишком заманчивым, чтобы так просто отказаться от него. И тогда он начал ухаживать за Анджи. Это казалась странным: каждый день видеть её лицо, слышать её голос и колебаться где-то на границе меж прошлым и настоящим. Многое вставало на их пути — в том числе и Мария, —, но он старался не отчаиваться. Его нелепое, фанатичное желание вернуть жизнь в прежнее русло, избавиться от скорби, найти утешение в человеке, который ему так дорог, толкало его вперёд, заставляло сердце биться чаще в  её  присутствии и говорить то, что он сам вряд ли бы сказал когда-то. Герман плохо понимал, кого же он видит теперь перед собой: по-прежнему ли это Мария притягивает его к себе? Он уже не задумывался над этим, не задумывался над тем, ассоциирует ли с ней Анджи, и теперь часто размышлял: то ли маска эта так сильно приросла к Анджи в его сознании, то ли она, напротив, раскололась, и теперь он начинал видеть в девушке её саму, а не кого-то другого? Эти мысли так сильно мучили его в последнее время, а он так слепо пытался добиться девушки, что не замечал её реакции: она вела себя как-то странно, отстранённо, будто что-то мешало ей; в глазах её теперь часто светилось отчаяние. Герман не хотел этого замечать. Он помотал головой и махнул рукой – мол, ничего не случилось, ничего не нужно. После этого Анджи задержалась возле него на секунду дольше, чем должна была, в глазах её застыла неясная ему мольба, будто бы девушка отчаянно хотела сказать что-то, но не могла. Герман тоже задержал на ней взгляд и снова попытался разобраться, кого же он видит — Анджи или Марию, —, но вскоре сдался. Эти мысли сводили его с ума. Легче было не замечать их. Однако сейчас Герман не замечал и кое-что другое: хоть в его комнате по-прежнему было темно, всякий раз, когда он оказывался там, на него не нападали воспоминания, не атаковали призраки из прошлого. Теперь Герман ложился спать и просыпался с мыслями об Анджи. И не в первый раз, а на протяжении многих недель. Погибшая жена медленно уходила в небытие, исчезала из его жизни. Теперь уж навсегда.

***

Однако всему, даже этому странному, терпкому безумию приходит конец, когда реальность и истина врываются в жизнь. И в жизни Германа этот день наступил — день, раскрывший все карты. Когда он узнал, что Анджи на самом деле родная сестра Марии, все его прежние стремления и надежды разбились, разлетелись, будто стая испуганных птиц. Всё становилось на свои места, и теперь это пугало его. Всё то, к чему он стремился уже долгие месяцы, разрушалось, а внезапно открывшаяся правда оказалась горька на вкус. Что принесла ему эта истина? Отчасти, облегчение. Теперь он знал, что никакое безумие не пленяло его, что его погоня за прошлым не навредила рассудку; он знал, что с ним-то всё было в порядке, просто Анджи всегда была слишком сильно похожа на свою сестру. И впервые за долгое время эта девушка не внушала ему тревожного страха. Но разве ограничивалось всё каким-то облегчением? Нет. Герман сидел в своём кабинете, а напротив него стояла Анджи, что-то безостановочно говоря, и глаза её блестели от слёз. Часто, неровно дыша, она срывающимся голосом просила прощения за ложь, о чём-то молила, раскаивалась, а Герман едва ли сознавал, что она говорит. Голос её казался далёким-далёким, а сама Анджи теперь тоже виделась ему незнакомой, чужой, будто бы он никогда не знал её. Возможно, так и было? Возможно, всё это время он был влюблён не в эту девушку, а в её невероятную схожесть с сестрой? И, кроме того, что они так похожи, Герман больше не знал об Анджи ничего. Однако теперь не оставалось никаких сомнений: сейчас он видит перед собой именно Анджи. Именно в это мгновение он видел саму девушку, её лицо, и никакой Марии уже не было. Была только Анджи и он сам — и эта пронзительная, острая боль, внезапно охватившая его. Никаких призраков. Никакого прошлого. Когда чуть позже он попросил Анджи уйти, не дослушав её — ему всегда говорили, что он слишком импульсивен, — Герман медленно перебрался в свою комнату и запер дверь, чтобы никто не смог его потревожить. Обида, боль, ярость, смятение, недоверие — все эти чувства, сжигающие его изнутри, потонули в странной, возникшей вдруг апатии. Теперь в душе царила лишь странная опустошенность и какая-то неясная сердцу тоска. Герман просидел в своей комнате до вечера в тот день, а потом лёг спать. И, лёжа на кровати и глядя в тёмный потолок, он с отстранённым удивлением обнаружил, что больше не думает о Марии, что воспоминания о ней и об их счастливом прошлом не причиняют ему боль. Мария ныне казалась далёкой и призрачной — он наконец-то сумел отпустить её. В его разуме ещё остались воспоминания о ней, но сама девушка теперь была в самых далёких глубинах сознания его – там, где память хранит вечное молчание. Иногда всему приходит конец, и даже воспоминания вынуждены умирать, исчезая из сознания так, будто бы их никогда и не было вовсе. Тихо, быстро, без слёз и тоски — и разрушая молчание призрачных оков. Осознав это, Герман вдруг ощутил себя ужасно одиноким. Теперь рядом с ним не было ни Марии, ни Анджи – тех, кто тревожил его долгое-долгое время, — и в душе царила вязкая пустота. Герман закрыл глаза и впервые уснул безо всяких сновидений.

***

Три недели спустя.

От кружки, наполненной горячим чаем, поднимался густой пар и растворялся в лучах умирающего солнца. Небольшая, но какая-то особенно уютная в этот час комната, в которой находились они, дышала вечерним теплом и необъяснимой усталостью. В больших окнах, что были здесь, медленно таял свет, готовясь уступить место темноте, а в глазах сидящей напротив девушки тускнела печаль. И больше она не казалась далёкой, нет. Это чувство ушло однажды так же, как ушло чувство неправильности происходящего. — Ты так и не притронулся к чаю, — заметила она; голос её звучал устало и глухо, будто издалека. Сидя напротив него, Анджи рассеянно размешивала сахар в чае и лишь пару раз взглянула на Германа. Ощутив что-то вроде отстранённого удивления, Герман перевёл взгляд на свою кружку, откуда теперь едва-едва поднимался призрачный, готовый в любое мгновение исчезнуть пар, и понял, что Анджи права — он не сделал ни глотка. Странно, мелькнула в голове безликая мысль. Ведь он всегда любил именно горячий чай и просто ненавидел, когда тот остывал. Заколебавшись на мгновение, он всё же немного — едва заметно — отодвинул от себя кружку с так и не пригодившимся чаем. — Передумал, — хрипло вымолвил Герман, и собственный голос показался ему надтреснутым. С минуту вглядываясь в отрешённое лицо девушки, он лихорадочно соображал, пытаясь озвучить самую главную мысль: — Анджи, послушай… Дело в том, что… Анджи, я… — и вскоре его неуверенное бормотание и вовсе сошло на нет, и последние слова растворились в тишине. — Зачем ты пришёл? — вдруг спросила его Анджи, опустив свою кружку на стол и устремив на Германа пронизывающий взгляд. Сначала ему показалось, что слова эти прозвучали холодно и даже как-то колко, но в то же мгновение пришло осознание, что в голосе девушки звучало лишь непередаваемое отчаяние. Заглянув ему в глаза, она повторила: — Скажи, Герман, зачем ты здесь? Его охватило некоторое недоумение, ведь сам-то Герман считал, что причина очевидна. Он нахмурился, посмотрев на Анджи; в глазах его отразились недоумение и растерянность. За окном как-то по-особенному грустно и пронзительно пели птицы, прощаясь с уходящим днём, но здесь их крики казались чужими и бесконечно далёкими. В этой маленькой — слишком маленькой для двух разных человек с общей трудной историей — комнатушке они были одни. И Анджи, прикусив израненную губу, с замиранием сердца ждала ответы на бесчисленные вопросы. Герман чуть приподнял бровь, ощущая, как его обуревает неловкость, и удивляясь этому. Впервые за много лет к нему пришло это странное, необъяснимое и даже как будто бы приятное волнение. — Как зачем, Анджи? — он тихо рассмеялся, но смех его, одинокий и фальшивый, вскоре растаял в звенящей тишине. — Я здесь ради тебя. Анджи лишь вопросительно изогнула брови, и Герман вздохнул. Конечно, она понимала, что не всё так просто. Как скоро он решился навестить её после того случая и той истины, внезапно обрушившейся на него? Герман не мог сказать; пытаясь вычислить в уме дни, которые он провёл в одиночестве в своей комнате, он всякий раз сбивался и начинал снова. Минуты растягивались в часы, часы складывались дни, а те — в недели… А потом он натыкался лишь на прозрачные стены, которые сам и воздвиг. Герман не желал запоминать дни, когда его мир будто бы переворачивался с ног на голову, когда в голове царила сущая суматоха, когда принципы и желания, которых он так долго придерживался, теряли свой смысл… и не запоминал. Хотел ли он видеть Анджи? Это желание пламенем горело у него в груди, заставляло ночью не смыкать глаз, порою толкало к телефону, и тогда Герман, повинуясь ему, набирал заученный за долгие месяцы номер…, но всякий раз останавливал себя и откладывал мобильный. «Разве я нуждаюсь в ней? — спрашивал он себя, в очередной раз запираясь в комнате. К нему снова вернулась старая привычка, которая его так долго терзала, и по ночам призраки минувшего вновь обуревали Германа —, но на этот раз другие. Герман видел перед собой не Марию — он видел перед собой Анджи. — Нуждаюсь ли я в ней после того, что узнал?» После этих мыслей странное отрешение охватывало его, и Герман пытался убедить себя, что сумел разорвать узы привязанности. К тому же, он сам начал сжигать мосты меж ними; так зачем ему теперь бежать по горящим, пока они не обрушатся? Целые дни проводил Герман в одиночестве, не замечая ни дочь, ни кого-либо другого, теряясь и запутываясь в своих чувствах. Вспоминая Анджи и то странное чувство, которое она пробуждала в нём, он размышлял: нужна ли ему Анджи теперь, когда все иллюзии рассеялись, а все тайны оказались раскрыты? Ведь теперь, когда стала известна правда о родстве Анджи и Марии, Герман осознал, в чём причина его мучений, длившихся все эти месяцы. Он тянулся к Анджи лишь из-за её схожести с покойной женой, убеждал себя Герман; значит, нет смысла возвращаться к ней. Но всегда после таких размышлений Герман задавался вопросом: почему же тогда, если он не привязан к девушке, при мысли о ней его охватывает столь необъятная тоска? И почему ему всё время кажется, что он так отчаянно одинок? Если он считал, что любовь к Анджи не была любовью, то почему теперь так часто вспоминал её лицо, её голос? И если она была его погибелью, если она едва не заставила его посчитать себя сумасшедшим, то почему она спасла его? На протяжении этих трёх недель Герман больше не видел Марию в своих снах. Теперь он начинал видеть в них Анджи. И однажды всё это заставило его понять, что к Анджи он всё-таки привязался, и намного сильнее, чем думал. Уже несколько месяцев она не напоминала ему Марию, но Герман не осознавал этого, опоённый нахлынувшими чувствами. Теперь он видел её лицо, её настоящее лицо. И поэтому сегодня он и пришёл к ней. Ведь если Герман так полюбил Анджи, был ли смысл терять и её? — На самом деле… — едва слышно проговорил он, с трудом подбирая правильные слова и плохо понимая, как рассказать ей о том, что случилось; как сказать, что он чувствует сейчас. Как наконец снова распахнуть перед кем-то душу? — Всё дело в том, что… И всё же он рассказал. Поначалу спутано, бессвязно, обрывисто, вытягивая с каждым словом душу, но вскоре стало легче; Герман внезапно ощутил несравненное ни с чем облегчение, когда наконец сумел хоть кому-то поведать о том, что происходило с ним столь долгое время. Он рассказывал не обо всём, о многих деталях умалчивал — например, о своём мнимом, навязчивом безумии, —, но этого хватало. Герман говорил Анджи, что долго видел в ней её сестру, постоянно сравнивал её и отношения с ней с прошлым, долго прорывался через этот призрачный и окутанный туманом образ, чтобы увидеть настоящую Анджи — и однажды это случилось. Незаметно, неуловимо, малоразличимо —, но всё же он это увидел. Анджи помогла ему избавиться от навязчивого призрака жены, исцелила его. Тихий голос Германа разрушал скорбную тишину; за окном давно стемнело, птицы погрузились в молчание, а чай теперь совсем остыл, но Герман всё говорил и говорил, пока рассказ его не подошёл к концу. Выслушав его, Анджи прикусила губу и надолго умолкла, не поднимая глаз. Выражение её лица стало пустым и немного печальным, и мужчина не мог понять, о чём же она сейчас думает. Безмолвие, поселившееся в комнате, заставляло его нервно елозить на стуле и тоскливо смотреть в окно, где в ночной тьме растаяли всякие силуэты. Когда Анджи наконец ответила, голос её звучал так изломанно и хрипло, будто бы горло сдавили слёзы. Но выражение её лица Герман по-прежнему разгадать не мог. — Я даже не знаю, Герман, — прошептала она бесконечно устало. Переведя потухший и ничего не выражающий взгляд на него, она слабо, невесело улыбнулась. — Почти всё это время ты знал меня как призрака Марии. Ты во всех моих словах, моих движениях видел её. Если мы… — она запнулась и отвела взгляд, подыскивая подходящее слово, — если мы заново начнём общаться, где гарантия, что всё это не повторится? Что, если всё снова станет так? Знаешь что? Я не хочу быть её тенью для тебя, Герман. Я хочу быть собой, а не чужим призраком. Герман вздрогнул и неуверенно качнул головой. Осторожно подвинув свой стул вперёд, он оказался рядом с Анджи и несмело коснулся её ладони. — Это чувство давно ушло, — едва слышно отозвался он, нервно сцепляя пальцы. — Я и сам не заметил, как увидел именно тебя. Полюбил тебя. Знаешь, а ведь я давно отпустил её, Анджи. Я отпустил Марию. Девушка внимательно посмотрела на него, вглядываясь в его лицо, в его глаза, но ничего не сказала. — Отпустил, — настойчиво повторил Герман. — Ты мне помогла. — Даже если так, — негромко проговорила Анджи, всё ещё не сводя взгляда с его лица, — что дальше? Ведь ты почти не знаешь меня. Меня , Герман. Герман на несколько секунд заколебался, прежде чем ответить. Он знал, что всё будет не так просто. Он знал, что ему потребуется ещё не один месяц, чтобы наконец полностью узнать Анджи, понять, что же она за человек и почему же так привязала его к себе. Но Герман знал, что он готов попытаться. — Так позволь же мне изучить тебя, — предложил он, и в голосе его теперь зазвучала решительность и надежда. Сжав руку Анджи в своей, он заглянул ей в глаза. — Познакомиться с тобой. Что скажешь на это, Анджи? Он наблюдал за её лицом; он видел, как в выражении его что-то неуловимо меняется, и пока не знал, хорошо это или плохо. Анджи поджала губы, задумавшись о чём-то, и спустя какое-то время на её лице появилась улыбка — и Герман осознал, что впервые за весь вечер Анджи улыбнулась так искренне. Так светло. Такая улыбка дарила надежду. Герман ощутил, как у него замирает дыхание. Анджи наконец сжала в ответ его руку. — Тогда начни прямо сейчас, — тихо отозвалась она.