Les Memoires Blessees (сборник)

Как только небо меркло, скрываясь за тучами или ночной темнотой, он закрывал глаза. Тьма, что таилась за закрытыми веками, была для него спасением; она казалась ему столь же заманчивой, как ночные сны. Образы, расцветающие в его воображении, становились ближе, ощутимее и глубже, чем реальность. Он жадно впитывал их, задыхался, почти не ощущая своего тела, угрюмого сидящего в гостиной. Та, чьё присутствие он едва осознавал, тихо сидела рядом, не решаясь заговаривать. Глухое молчание висело в опустевшем доме, и его неизведанное отчаяние поглотило всё: Виолетту, Германа, ветер за окном и идущих мимо людей; оно поглотило даже гордое небо, к которому больше нельзя было поднять глаза, словно ища поддержки. Оно навеки умокло для них. Герман отрешённо созерцал мысленные образы, сам не зная, что желает представить: беспроблемное прошлое или идеализированное настоящее? Виолетта, которая сидела рядом с ним, тихая и незаметная, словно призрак, была тем, из-за кого он не мог определиться с выбором. До странности многое изменилось, и он не знал, хорошо это или плохо; и он не знал, что он желает. Секунды беззвучно убегали мимо, как крошечный песок; объединяясь минуты, они уходили медленнее, будто усталый путник; образуя часы, они лились, как тихая речка; будучи сутками, неделями, месяцами, годами, они ползли прочь, пока кто-нибудь не замечал, насколько же на самом деле быстро они исчезали. Время всегда было для него тягостным и длительным, но с удивлением замечал позже, как быстро стареет. И сейчас молчание тянулось медленно, хотя на улице стемнело слишком быстро. — Может, перекусим? — неловко предлагает Виолетта, нарушая странное очарование тишины. Герман открывает глаза, неприязненно щурясь в ответ на яркий искусственный свет гостиной. — Я выключу, — добавляет девушка, замечая его взгляд. Она поднимается на ноги, чтобы направиться в другую сторону комнаты, к выключателю. Герман, устало откинувшись на диван, наблюдает за ней, за её лёгкой походкой и движениями бледных рук. Что-то щёлкает вдалеке, и гостиная погружается во мрак. Глаза, после минутного промедления, приспосабливаются к темноте, и Герман начинает различать черты лица девушки, замечая, что её губы растянулись в смущённой улыбке. Он пододвигается на диване, освобождая ей больше места, но она замирает в нерешительности, находясь в паре футов от дивана. Герман удивлённо хмурится, кивком головы приглашая её сесть, но Виолетта переминается с ноги на ногу, опустив голову, будто бы задумавшись о чём-то. — Точно не хочешь перекусить? — тихо, едва слышно предлагает она, прожигая взглядом пол. Герман молчит, и она поднимает взгляд. Он не знает, какое лицо у него в данный момент, подозревает неладное, когда Виолетта вздыхает: — Мы могли бы… — Сядь, — тихо отзывается он, больше всего желая сейчас ощутить её совсем рядом с собой. Когда она опускается рядом с ним, он разворачивается к ней и осторожно касается рукой её спины, поглаживая её. Виолетта вздрагивает, устремляя на него взор, исполненный кроткой печали. Он чувствует, как его губы растягиваются в горькой улыбке. — Посиди со мной. Она неровно, обрывисто выдыхает, и глаза девушки странно сверкают в темноте. На мгновение Герман видит, как в них проносится вихрь чувств: нерешительность, испуг, привязанность, любовь, отчаяние, — а затем остаётся лишь каряя глубина глаз, неожиданно пустая и холодная. Прижимая Виолетту к себе, Герман поглаживает её по спине, а затем приближает своё лицо к её. Странный, пугающий, но невероятно приятный жар разливается по его телу, и Герман утыкается лицом в её плечо, оставляя поцелуй на ключице. Импульсивное, неосознанное действие, и ему кажется, оно лишь усложнит всё вместо того чтобы улучшить. Виолетта в его руках замирает, а затем, поддавшись неведомому порыву, обхватывает его лицо руками, чуть отстраняясь: — Ох… — Как прошёл день? — спрашивает Герман, всё ещё не отпуская её из объятий. На лице Виолетты мелькает какое-то неясное чувство, но оно столь же быстро исчезает, а сама она улыбается, — но её улыбка печальна и чужда: — Хорошо, — быстро отвечает она, отчего-то задыхаясь, и спешит прибавить: — Очень хорошо. Герман пристально вглядывается в её лицо, ощущая, как в груди отравой растекается недоверие, — и недовольно качает головой. Осознавая, что она лжёт ему, он вновь желает закрыть глаза, чтобы унестись куда-нибудь, где всё проще. Прошлое ли, настоящее, будущее — неважно. Герман лишь желает, чтобы всё каким-то образом нормализовалось само собой. — Виолетта, — мягко, но настойчиво зовёт он, крепко сжимая её руки, — что-то случилось? Виолетта отстраняется, отводя взгляд, будто бы нужно сказать что-то такое, чего ей не хочется говорить. Молчание затягивается, чтобы вновь поглотить всё, даже небо, — и Герман встряхивает девушку, напоминая, что ожидает от неё ответа: — Вилу… — Леон, — глухо бормочет она, и Герман ощущает, как жгучая ярость, пропитанная отчаянием и гневной любовью, пронзает его, точно стрела. — Он… ну… опять пригласил меня. Я не отказалась. Герман грозно приближается к Виолетте, изучая во мраке её лицо. Неожиданная ревность и злость наполняют его душу, мешая ему держать себя в руках. Он чувствует, как его губы плотно сжимаются, как сводятся брови. Он знает, что в следующее мгновение могут вылететь слова, о которых он впоследствии может пожалеть. Но не пожалеет. — Зачем? — шепчет он, с ужасом слыша в своём голосе тон обиженного ребёнка. — Зачем, Вилу? Не надо было этого делать. Прекрати. Ты же знаешь, почему я волнуюсь за тебя. Герман до боли сжимает руки Виолетты в своих, вглядываясь в её лицо так пристально, что девушка заливается краской. Она бросает на него странный, полный необъятной тоски и даже какой-то агонии взгляд, а затем переплетает его пальцы со своими. Виолетта улыбается уголками дрожащих губ, притягивая Германа к себе, — и ему становится холодно. — Знаю, папа, — в карих глазах светятся искорки доверия и любви. На какое-то мгновение, крошечное и безумное, Герману кажется, что голос девушки чужд и далёк — словно она не рядом с ним, — но вот он вновь тёплый и страстный. — Я всегда это знала. Он понимает, что теперь уж точно выхода нет, когда целует Виолетту, обнимая её за плечи и прижимая к себе. В его сознании на миг мелькают паника и нечто вроде отвращения, но тут же сладостное чувство затмевает разум, как наркотик. Губы Виолетты мягкие и тёплые; Герман чувствует, как сильно не хочет отрываться от них. И он знает, что Виолетте тоже это нравится. Он чувствует, как она расслабилась в его объятиях. Помнится, она даже говорила что-то об удовольствии, которое ей доставляют подобные моменты. Наверное, если бы ему когда-то давно сказали, что он будет целовать свою дочь вот так, он бы не поверил и разгневался на говорившего. Он бы подумал, что испытал опустошение. Ярость. Отвращение. Боль. Но, когда эти чувства не приходят, он понимает, что ошибался. И он даже боится предположить, отчего так стало. Быть может, он просто давно сошёл с ума и теперь утоляет жажду своего безумия? Как бы то ни было, с Виолеттой происходит то же самое. И, осознавая это, он может заглушить оставшиеся жалкие упрёки совести. Отрываясь от Германа, Виолетта улыбается увереннее и кладёт голову ему на плечо. Он, всё ещё прокручивая в голове произошедшее, лезет к карману своих брюк, чтобы достать кое-что очень дорогое и ценное, спрятанное в кошельке. Фотографию. — Смотри, — страстно произносит он, тяжело и прерывисто дыша. Он достаёт фотографию из бумажника и показывает её: на ней изображены счастливые и улыбающиеся отец с дочерью. — Это мы. Ты и я. Мы всегда были вместе, всегда были семьёй. Мы знаем это, знаем, что так и должно остаться. Возможно, ни Леон, никто другой этого не поймёт, но найди другую причину объяснить им невозможность отношений с тобой. Ты же знаешь, почему это необходимо. Он не видит, скорее чувствует, что Виолетта улыбается. — Верно. Говоря это, она зевает. Герман крепче прижимает девушку к себе, и вскоре она засыпает, по-прежнему доверительно прислонившись к нему. Темнота и мрак сгущаются всё сильнее, и Герман, как обычно, закрывает глаза. В доме царит невероятная, глухая, мёртвая тишина, и даже птицы за окном смолкли. Никто не может помешать ни Герману, ни Виолетте, потому что теперь все молчат. А молчание заглушает чувства и мысли, а лишь даёт им простор. Чтобы они больше. Сильнее. Невыносимее. Герман улыбается, постепенно тоже погружаясь в сон. Ощущая совсем рядом мирно дремлющую Виолетту, он понимает, что всегда любил, любит и будет любить свою дочь. По-своему. В молчании. В темноте.