Лев и Единорог.

Он не дает мне уйти в себя, не дает спастись, не позволяет закрыться, вырывая меня из чертогов моего разума, заставляя все видеть и осознавать. Он действительно меня знает и, что самое главное, принимает сейчас, беря за руку, увлекая за собой. Голова кружится как во время болезни, и я не уверен, что осознаю доподлинно, что происходит. Вроде бы минуту назад я увещевал Джона забыть о глупых предрассудках, а сейчас сам стараюсь заглушить в себе голос о “неправильности” всего происходящего. Я не предполагал, что это зайдет так далеко, но в тот же момент я был счастлив от того, что Джон не оттолкнул меня, что он наконец-то простил меня, так или иначе. Меня буквально разрывает изнутри горячее чувство радости и ужаса одновременно. Еще никогда не было так хорошо. Горячая волна затапливает меня, поднимаясь к груди и выплескиваясь на живот. Это похоже на долгое падение, точно так же перехватывает дыхание, только как будто я падаю не вниз, а вверх, к яркой вспышке, ударившей по глазам, настолько сильно, что даже потекли слезы. Еще никогда я не испытывал такого чувства благодарности, настолько сильного, пронзительного… Я облизываю его пальцы, чувствуя солоноватый привкус, тяну его к себе, покрывая поцелуями все тело, спускаясь ниже… У меня все еще кружится голова, я не вполне понимаю, что делаю, но, я смогу это сделать, я хочу дать ему хоть частичку той эйфорической радости, которая сейчас гуляет во мне… Я не знаю сколько это длится, я ускользаю во времени, растворяя в нем всю свою индивидуальность, оставляя лишь голое “я” и звук постепенно успокаивающегося сердца, бьющегося в его груди. Мы лежим в так до конца и не сброшенной одежде, цепляясь друг за друга до боли в мышцах. Его кожа горит, опять подскочила температура, надо принести еще воды, но чуть позже… еще минуту… еще на минуту продлить это теплое ощущение близости, радости от самых простых прикосновений. - Я знаю, что сейчас нужно… - Неожиданно врезается в мои мысли его мягкий, тихий голос. Джон лезет в ящик тумбочки и достает оттуда пачку сигарет, протягивая мне. Я осторожно беру из его рук черную с золотым тиснением коробочку и меня начинает душить смех. Наверное, со стороны это выглядело совсем странно, потому что Джон даже сел на кровати, подтянув ноги к груди, непонимающе глядя на меня. - Хочешь, я расскажу тебе, почему ты купил мне пачку сигарет? – Отсмеявшись, спрашиваю его я. Он кивает, ожидая очередного “чуда”. - Ты пришел на кассу, стоял в очереди, от скуки разглядывая товары вокруг и наткнулся взглядом на третью сверху полку, на которой в ряд стояли коробочки с презервативами. Достаточно яркие, чтобы цеплять внимание, но при этом не режущие цветом, стоящие ровно на уровне глаз. Потому ты, глядя на них, машинально подумал о никотиновых пластырях, но их нет на кассе, они продаются только в аптеках. Новое дело – мне нужен никотин, а пластырей дома уже нет. Потому ты купил мне пачку сигарет. - Ну, почти, я не знал, что дома нет никотиновых пластырей. Просто наткнулся взглядом и как-то плавно перетек на сигареты… Но, все равно… я не перестаю тебе удивляться… - А, знаешь, как я об этом узнал? - Нет. - Я точно таким же образом понял, что ты получил тепловой удар. Наткнулся взглядом на презервативы и вспомнил о том, что, когда я пришел, ключей от твоей старой квартиры не висело на крючке. А как ты узнал, что это мой любимый сорт сигарет? – Я вытаскиваю одну и щелкаю зажигалкой, заботливо поданной Джоном. Сладкий дым наполняет легкие. Наверное, еще никогда эти сигареты не были такими вкусными. - Я не знал. Просто они… ну, как тебе сказать, они типично английские, достаточно дорогие, чтобы табак в них был более или менее приличным, а крепость средняя…но теперь я знаю, что это твои любимые сигареты. Джон улыбается, глядя на меня, а я молча курю, стряхивая пепел в украденную мной из Букингемского дворца хрустальную пепельницу, которую мой друг забрал у меня на память о том приключении. Никогда не понимал такой клептоманической сентиментальности. Зачем собирать всякий ненужный хлам, когда от нужного уже некуда деваться? - Шерлок… - Тихо зовет меня Джон, и я оборачиваюсь к нему, передавая сигарету. Я не ошибся. Он берет ее у меня из пальцев, делает короткую затяжку и передает обратно. - Шерлок… я давно хотел спросить… все как-то не получалось… ты всегда был таким? - Каким? - Ну, таким как сейчас? Просто… ну… у тебя же сегодня подобное было в первый раз… я прав? Сигарета дотлела до фильтра и благополучно закончила свою жизнь на хрустальном дне пепельницы. Я сажусь на кровати, прижимаясь спиной к стене, так, что Джон оказывается слева от меня, а глаза выхватывают в полутемной комнате узор в виде геральдических лилий на черных обоях. У меня дома был похожий узор. Когда меня ругали, я от скуки пересчитывал лилии-шишечки, ожидая, когда бесполезный поток слов иссякнет. Сейчас у меня почти такое же чувство, только вот говорить будут не мне. Это я должен сейчас что-то сказать. Так или иначе, но, может быть уже пришло время? - Да, ты прав. Такое у меня было в первый раз, но… нет, Джон, я не всегда был таким. Лет до двенадцати я был обычным мальчишкой, который жил далеко от города, воспитывался не в меру заботливыми родителями, по этим двум причинам почти не имея возможности общаться со своими сверстниками где-либо, кроме школы, ненавидел старшего брата и от скуки учился шпионить за людьми, чтобы застать их врасплох. Так я узнал, что Майкрофт таскает печенье с кухни, пока никто не видит. - И что ты сделал, когда это узнал? – Интересуется Джон. - Я потребовал у него свою долю за молчание. Теперь печенье пропадало в два раза чаще, а у меня появился повод для шантажа. Я понял выгоды своей наблюдательности. Люди боялись разоблачения, потому, с них можно было что-то стребовать за свое молчание. От Майкрофта мне доставалось печенье, от кухарки миссис Браун лакрица, от одноклассников куча всего, от жвачек до газировки. Я мечтал о том, что вырасту и стану пиратом, а люди сами мне будут нести свои сокровища, потому что я всегда найду способ их вытребовать для себя. Наверное, правду говорят, что психологический портрет преступника и полицейского идентичны. В тот момент я действительно был преступником, хоть этого и не понимал, точнее, не признавал, а потом нарвался на более наглого и взрослого парня, который как следует навешал мне тумаков. Объяснений хватило с первого раза, к тому же дало желание развиваться еще и физически, чтобы уметь отразить атаку, постоять за себя. - А что случилось после двенадцати лет? – Джон подобрался чуть ближе ко мне. Он сейчас был похож на голодного пса, у которого перед носом водили отменным мраморным стейком. - Я начал понимать, что что-то не так. Мои одноклассники стали меня сторониться, перестали звать на игровую площадку, в столовой все столы были вечно заняты. Я видел их насквозь, каждого из них, мог предугадать следующий шаг, два, три, пять. Они стали для меня скучными и одинаковыми, а я для них – больным психопатом, что не могло меня не удручать, потому что мать всегда убеждала меня в том, что мне нужны друзья, хоть какие-нибудь, но если не друзья, то хотя бы товарищи в школе. Всем нужно было улыбаться, быть дружелюбным, тактичным… И я старался, честно, ради нее нося эту маску, как дурацкий колючий рождественский свитер. Выгляжу глупо, ходить неудобно, но мама расстроится, если я его сниму. Я пытался стать лучшим во всем, думая, что так меня оценят, так я смогу вернуть прежнее расположение к себе. Мне особенно нравилась химия, которую никто особенно не понимал. А для меня это наука стала чем-то вроде святого Грааля и ковчега заветов. Такое вот маленькое, доступное каждому чудо. Я мог часами сидеть в библиотеке, изучая учебники, тайком пробирался в лабораторию, воруя ключи у завхоза, чтобы увидеть все те чудеса в реальности, сделать их самому. Но, чем больше я старался, тем больше меня ненавидели. Терпение лопнуло, когда я учился в старшей школе. Я вежливо поздоровался с одноклассником, а он послал меня, не стесняясь в выражениях. После чего я, не стесняясь в действиях, вульгарно, совершенно недостойно джентльмена, набил ему морду, провез за шкирку по коридору от одного конца до другого, запер в подсобке, а потом высказал директору все, что я о нем думаю, забрал документы из школы и больше туда не возвращался. Дома был скандал, но я жалел лишь о том, что он не произошел года на три раньше. В тот день я сорвал с себя надоевший до зубовного скрежета ярлык милого и вежливого мальчика, взглянул в зеркало и с облегчением понял, что наконец-то стал самим собой. Меня с трудом перевели в другую школу, потому что характеристика была не самой лучшей, где я доучился оставшийся год, а потом поступил в университет. В груди почему-то висела тяжесть. Она ощущалась настолько сильно, что я даже как-то машинально потер реберное сочленение, желая сдвинуть этот камень. - И ты… всегда был один с тех пор? – Джон отнимает мою руку от груди, перекладывая ее себе на колено. - Это был осознанный выбор. Я и до этого был один, просто старался убедить… кого-нибудь, наверное даже себя, в том, что одному быть нельзя, не принимая очевидного. Для меня одиночество было способом выживания. Я разошелся с подавляющим большинством людей по дороге развития еще в детстве, но тогда это было не так очевидно, как в подростковом возрасте, когда каждого непохожего откровенно боятся и стараются ударить побольнее. Особенно, если учителя так или иначе это поощряют. И потом, с книгами было общаться гораздо интереснее, чем с людьми. Люди для меня стали игрушками, с которыми я играл так, как умел лучше всего – посредством наблюдения. Мне были недоступны социальные отношения, но я мог познавать их со стороны, изучая повадки и ритуалы, с легкостью просчитывая дальнейшее поведение, подставляя переменные в зияющие пустоты абсолютно и полностью линейных уравнений. И когда я это понял… мне стало тесно в собственной голове. - И что ты делал дальше? - Раздвигал рамки как только мог, делая мысли еще гибче и подвижнее. В ход шло все, от никотина до ЛСД, экстази и еще ряда вещей, которым я не придумал названия, синтезировав их в своей маленькой химической лаборатории в университете. - Ты был наркоманом?! – Джон тряхнул меня за плечи, смотря в лицо. Его темно-синие глаза метали молнии, а по скулам ходили желваки. - Нет. Ни к одному из всех препаратов у меня не было привыкания. Вообще. Даже никотин – это не привычка, а лишь необходимость, лекарство против закостенелости разума, ускоряющее все обменные процессы организма. Когда у нас нет дел или они достаточно простые - я не пользуюсь ни пластырями, ни подавно сигаретами. - Ты только что выкурил сигарету! Сигарету своего любимого сорта! И после этого ты говоришь, что у тебя нет привыкания?! Шерлок, это слова наркомана! – Он трясет меня за плечи и кричит. Ненавижу, когда на меня кричат. - Ты сам протянул мне сигареты. Я принял их с благодарностью, как подарок от тебя, а не как необходимость, подпитывающую мои привычки. А то, что это мой любимый сорт… он просто отличается по вкусу от остальных, примерно как твои кислые и мягкие яблоки. Если они исчезнут из магазина, ты что, будешь страдать от их отсутствия? Ты или будешь покупать другие яблоки, или же полностью откажешься от яблок, не испытывая никакого физического дискомфорта. Если в Англии запретят никотин, я либо найду альтернативу, либо буду справляться собственными силами без ущерба для организма. - Но я видел, как ты был готов вырвать сигарету из рук Генри Найта, когда тот рассказывал нам про чудовищного хаунда! - Но я же не вырвал. И не попросил у него сигареты. И не послал тебя в магазин за пластырями. Джон, мне просто было банально скучно. А когда мне скучно, я готов цепляться за любую струйку дыма, лишь бы она привела хоть к какому-нибудь мало-мальски интересному делу. Он наконец-то отнимает руки от моих плеч и садится рядом, точно так же глядя в стенку. Я слышу тихое тиканье часов и отдаленный гул автомобилей за закрытыми окнами. Тишину я ненавижу еще больше, чем когда на меня кричат. - Знаешь, у меня была девушка… - Мне надоело молчать. - Серьезно? – Джон удивлен еще больше меня. Неужели я действительно сказал это? - Ну… мне так казалось. В один момент я устал от всего… да, как ты понял, все самые глупые поступки в моей жизни совершались именно от усталости. Я захотел быть нормальным, захотел понять, как это, любить кого-то, чтобы при этом еще любили тебя. Потому я выбрал самую, как мне казалось, умную девушку в группе и пригласил ее на свидание. - Как ее звали? - Ее звали… да, это не так важно, как ее звали. Это был второй курс. Я подошел к ней после пары по истории и пригласил ее вечером в кафе. На удивление, она ответила согласием. Я купил цветов, встретил ее у общежития, мы поели, поговорили и я проводил ее обратно. Женщин принято оценивать по красоте, но для меня ее внешность не играла никакой роли. Она могла логически аргументировать свои доводы, пожалуй, это было самое привлекательное в ней. После того вечера мы еще несколько раз выбирались на вечерние посиделки, я показал ей несколько, на мой взгляд, самых красивых мест ночного Лондона, сходили один раз в кино, где я отчаянно боролся то со сном, то с негодованием, удивляясь глупости сценаристов и идиотизму режиссера. А потом, когда я в очередной раз провожал ее до общежития, на крыльце…она повернулась и поцеловала меня. Это было настолько неожиданно, что я стоял столбом еще минут десять после того, как она ушла. Впечатлений вместе с терзаниями мне хватило на неделю вперед. Я не знал, что делать, не знал, как себя вести. Встречаемся мы или нет? Она меня любит? А я ее? Зачем она меня поцеловала? Что она хотела этим сказать? Может быть она случайно промахнулась, а потом решила сгладить ситуацию? Что делать? Как дальше развивать с ней отношения? А надо ли это вообще? Все разрешилось в конце недели, когда оба общежития полным составом пошли на какую-то университетскую вечеринку. Она выцепила меня накануне в коридоре университета и попросила зайти за ней в восемь. Ровно в восемь я топтался у входа в женское общежитие, дожидаясь ее прихода, а когда она вышла, то сразу повела меня, но не на вечеринку, а внутрь здания, прямиком к себе в комнату. На ней было красное обтягивающее короткое платье, полное отсутствие нижнего белья и она пахла какими-то удушливыми мускусными духами, от которых у меня моментально разболелась голова. Когда мы вошли в ее комнату, она защелкнула щеколду, посадила меня в кресло и начала танцевать какой-то странный танец, отдаленно напоминающий стриптиз. Впрочем, в конечном итоге, она сбросила с себя платье, подошла ко мне и села на колени, целуя и расстегивая на мне рубашку. И в этот самый момент мне стало противно. До тошноты. Я знал, что за этим последует дальше и почему-то от той мысли, что я буду делать это с ней меня передернуло, не потому, что она была некрасивой, как раз наоборот, а потому что заниматься с ней сексом было бы равносильно тому…даже не знаю, как сказать…как делать это с бабуином. К сожалению, способность логически аргументировать ряд своих тезисов была единственной, чем она владела, к тому же, не в совершенстве. Она была глупа, как пробка, столь же линейна, как и все остальные, предсказуема, болтлива, называя все это “детской наивностью” и “жизнерадостностью”, но я думал, что смогу как-то к этому привыкнуть…не получилось. Потому я просто ссадил ее с колен, извинился и ушел. На следующий день она дала мне крепкую пощечину, сказав много нелестных слов о моих мужских возможностях, и ушла. Оно было и к лучшему, потому что, как потом выяснилось, она была в тот момент беременна от нашего одногруппника, давшего ей от ворот поворот, как только узнал об этом. Судя по примерным срокам, на которых ею был сделан аборт, она спала с ним в тот момент, когда я, как дурак, приглашал ее на свидания. -О, Господи… Шерлок… Слова так и повисли в воздухе. Наверное Джон искал слова утешения, не особо понимая, что мне все равно. Для меня прошлое осталось лишь фактом без какой-либо положительной или отрицательной окраски. Та история прошла мимо меня, лишь слегка зацепив. Почему-то сейчас вспоминается Ирэн Адлер. Я еще недавно ворчал на Джона за пепельницу, но в моей тумбочке тоже лежит абсолютно ненужный, сентиментальный хлам, который я изредка даже заряжаю и пролистываю список смс-сообщений. Вот Эта Женщина смогла меня зацепить, пусть и не сразу, но мужчины совершают все самые благородные и самые глупые поступки, когда их сердца тронуты. Мне до сих пор приятно думать о том, что она жива, пусть и далеко. Я никогда больше не позволю ей приблизиться ко мне, да и она достаточно умна, чтобы этого не сделать, но я точно знаю, что Она ни на йоту не поверила в мою смерть, потому что на мой новый номер, который никто не знал, через где-то месяц после похорон пришло сообщение:”Я верю в Шерлока Холмса.”Оно было написано наклонным шрифтом, принятым изображать изящное женское письмо. Я ни секунды не сомневался, что это была Она. Какое глупое безрассудство, но я все еще храню то безответное сообщение с неизвестного номера. - …это было подло… - выдергивает меня из мыслей бормотание Джона. Кажется, он что-то говорил до этого, но я снова все прослушал. Значит, было что-то не очень важное. - Наплевать. Я не очень расстроился, просто понял, что надо попробовать что-то другое, но все мои поиски не увенчались успехом, потому я попробовал обратиться к представителям своего пола. Возможно, меня просто не интересовали женщины. - Ты хочешь сказать, что у тебя был парень? – Кажется, известие о моей возможной наркотической зависимости не произвело такого эффекта. - Я хочу сказать, что в определенный момент я провел эксперимент. Джон, я до сих пор не знаю, кто я, а в тот момент надо мной еще довлел вопрос выбора своей сексуальной принадлежности. Мне было интересно, кто же конкретно меня привлекает. - И что это был за эксперимент? - Ты сам получал высшее образование и жил в общежитии. Для тебя не является секретом, как в некоторых университетах происходит посвящение в студенческих братствах, по крайней мере у мужчин. - Ты хочешь сказать… - Я на тот момент только заселился и был крайне недоволен, увидев своего соседа. Он был на два курса старше меня и говорил с характерным французским акцентом, впрочем, комната была достаточно просторной и чистой, чтобы сделать вывод о том, что мой сосед достаточно опрятен в быту. Мы познакомились, и он предупредил меня о том, что вечером за мной придут. Я тогда еще не понял, что меня ждет, но как только двое амбалов-старшекурсников, играющих в регби, вошли в комнату с крикетными битами, мне все сразу стало ясно. В этом студенческом братстве бытовала традиция… в общем, соседи старшекурсники должны были посвящать своих молодых протеже через мужеложство. Мне не очень нравится, когда меня к чему-то принуждают, а тут я понял, что в этом неравном бою я либо погибну, либо поубиваю остальных, но не позволю сломать себя. И каково было мое удивление, когда мой сосед, вместо того, чтобы “посвящать” меня, встал рядом со мной, давая весьма достойный бой пришедшим старшекурсникам. Мы вдвоем обломали об их спины оба имевшихся в комнате стула и одну кроватную царгу, отобрали биты и спустили с лестницы. Как потом выяснилось, это тоже была альтернативная форма посвящения. Сможешь отобрать именные биты – будет тебе почет, уважение и лавровый венец. Виктору сломали руку, а мне пару ребер. После выхода из лазарета и уборки разгромленной комнаты, он поставил на стол бутылку джина и мы, постоянно морщась от боли и градуса, вели беседу. Он рассказал мне о себе, сказал, что его сосед оказался менее смелым, потому его посвящение было каноническим. И хотя его привлекали больше мужчины, нежели женщины, о той ситуации он вспоминал с содроганием, наверное тогда я понял, что изнасилование применимо не только к женщинам. На мужчинах оно оставляет точно такой же отпечаток. Мы наладили свой собственный стиль общения, я не мешал ему, когда он приводил своих любовников в нашу комнату, а он мне, когда я проводил эксперименты в своей маленькой химлаборатории. Мы держали дистанцию, хотя она была весьма короткой и доброжелательной. Он был весьма начитан, умен, и если бы не гнусавый французский акцент, то его можно было бы считать прекрасным собеседником. Потому в наших диалогах мы просто переходили на его родной язык, чтобы я не ломал уши, пытаясь разобрать, какое конкретно слово он только что произнес. Кажется, я ему нравился, но он никогда меня не трогал. А потом, когда он уже учился на последнем курсе, я решил проверить себя и пришел к нему. Он иногда рассказывал о своих отношениях, делился подробностями, видя, что меня это не задевает. В тот день мы с ним изрядно напились, отмечая его защиту, впрочем, это был последний раз, когда я вообще пил что-то крепче кофе. Наверное в моих венах взыграл джин, добавивший мне храбрости, потому я первый полез к нему. Но как только мы оказались на его кровати, полураздетые, я мгновенно протрезвел и понял, что совершенно ничего не чувствую. Минутный порыв, алкогольная хмарь, отключившая мозг, но так и не включившая то, что свойственно каждому нормальному человеку. Мне было наплевать на все его ласки. Наверное, он понял это, потому что все прекратил, списав свою несдержанность, как он сам это назвал, на почти пол-литра чистого джина в нем. Через неделю мы попрощались. Он вернулся во Францию, а я на два года вписал к себе в комнату “мертвую душу” и жил один. Мы никогда не виделись больше. Мы сидим и молчим, глядя каждый в свою сторону. Кажется, я наговорил много лишнего…даже более чем…Сорок семь шишечек, сорок восемь, сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один…моей сжатой в кулак ладони касается его мягкая, теплая сухая рука. Рука настоящего хирурга… Он мягко поворачивает к себе мое лицо, касаясь щеки, долго смотрит в глаза, а затем целует. - А так чувствуешь? – спрашивает он, чуть-чуть отодвигаясь от губ. - Да… а так чувствую…