Тихоня

Я стал скрытен, мне нравится иметь от людей тайны. Это, пожалуй, единственное, что может сделать для нас современную жизнь увлекательной и загадочной

Пашка (сразу же после главы 9) Из курилки выхожу с довольной рожей. Надо же, Котов и «ты мне нравишься». Неожиданно, приятно и немного смешно. И лицо его испуганное тоже понравилось, и то, как хаотично бегал его взгляд, стоило мне с обидой швырнуть ему «вот и поговорили». Неожиданное, потому что от кого-кого, а от Котова таких признаний я ждал не сразу, постепенно, когда чуть склеимся, притремся друг к другу. Когда он наконец-то заметит, что его глаза блестят, стоит ему на меня посмотреть. Когда осознает, что у него слегка бледнеют щеки, сгоняя кровь, когда я подхожу к нему вплотную. Когда он вообще прочухает, что я ему нравлюсь уже давно. Не с «сегодня», не со вчера, а едва ли не с первого дня, как мы валялись вместе в классе и рисовали окна. Приятно, потому что слова эти я, конечно, ждал. Искоса поглядывал на этот дурацкий хвостик и размышлял, стоит ли мне подойти первым или дожать его окончательно. Потому что мне-то тоже признаться страшно: у Котова мозг в штанах, с такими опасно и рядом-то ходить. Он не Мишка, которому лишь бы налево метнуться, но из той же блядунской породы: потрахаться — за милую душу, влюбиться — только с пистолетом у виска. А смешно, потому что такого лица я у него еще не видел. Как услышал мое «давай забудем», так вся душа в пятки мгновенно. Сидит, смотрит на меня, а сигарету едва ли не пополам ломает. И смех, и грех. И ладно бы остановил меня, за руку схватил, так нет, прижался к стене спиной и тупит. То ли к отказам непривыкший, то ли просто больно по нему ударило мое самоуправство. — Ты, короче, не води хороводы, — советует мне Серый, когда мы днем ранее сталкиваемся в курилке. У него шальная улыбка и хитрющие-хитрющие глаза, — потому что Даня — тот еще слоупок. Он привык думать своей «вставлялкой», ему до нормальных мыслей добраться тяжело. Ты ему стопудово, ну, нравишься, в общем. Просто он тупой. — А не будет тебе ничего за это? — Мне? Да с меня как с гуся вода, потом еще поблагодарит. В следующие пару дней не ржу в голос просто потому, что это до ужаса неприлично: Даня смотрит на меня глазами побитой собаки, гипнотизирует оконные рамы на уроках, валит контрольную по матеше, а на физику и вовсе не приходит. И всё пытается там сложить у себя в голове «два плюс два». А то, что он давно и бесповоротно втюрился, так и не осознает. А вот я в него — стопроцентно. Хуже, чем в Мишку. С тем просто хорошо было, уютно до поры до времени, а на Котова мне облизываться хочется, бегать за ним, курить его вонючие сигареты без кнопок и делиться своими, сладкими, гвоздичными. Просто у нас тормозной путь разный: до меня быстро доходит, а ему надо еще мордой по асфальту пару раз для пущей уверенности проехаться, чтобы понять. И я хоть и играю в недотрогу, но на этого тупореза ежедневно бросаю томные взгляды, всё жду, когда он очухается и придет ко мне. Может, даже покраснеет придурочно, может, начнет нести какую-то херню. О том, что он, возможно, так и не дойдет, стараюсь не думать. Иногда бегаю жаловаться Серому, но тот лишь хохочет громко и уходит из курилки с причитаниями. Да и некогда ему с нами разбираться — на носу выступление, нужно подтягивать роль. Пока в моей личной жизни полная неразбериха, закрываю долги по художке. По живописи гордо несу домой «отлично», по пейзажам — «неуд». Как назло пришлось рисовать косые черточки дождя, от которых меня уже тянет из окна выпрыгнуть. В жизни морось обожаю, на бумаге — всей душой ненавижу. Естественно, вспоминаю, как Котов прижимал меня к стене и жадно забирался под футболку. И на все эти картины дрочу на скорую руку, чтобы сбросить напряжение. Секса, конечно, и мне хочется. Потому что выглядит Котов охуенно, целуется охуенно, руки у него загребущие, так и норовит сжать задницу в ладонях. Но повторов истории с Мишей я не хочу. Пусть сначала в лицо мне скажет, что он от меня до сердечного приступа без ума. Мне бы просто эти дурацкие три слова. Но не так, как тогда, не от балды их ляпнуть. А чтобы пришел на полном серьезе, чтобы сам решился, а не по воле случая. И лучше б он сразу заявил, что у нас с ним не на один раз, иначе не выдержу и пропишу ему люлей, каких он еще не видывал. — Тоха, дело к тебе есть. Я ловлю Антона в коридоре за два дня до концерта. На нём тот самый дурацкий корсет, и выглядит он в нем умопомрачительно тупо. Но я не обращаю внимания, потому что дело действительно неотложное. — Можешь в курилке щеколду сделать? Позарез надо. Тоха выше меня почти на две головы, а голос — давно не мальчишеский, такой себе мужской баритон. — Тебе зачем? — Да малые задрали врываться, кому не лень. Нечего им дымом дышать. — Ну, — тянет он, — на следующей неделе починю. А мне этот вариант не очень подходит, потому что со своим игнором я уже немного сбиваюсь с плана. По графику я уже как несколько дней должен скакать на Котове без передышки. — Тоха, другом будь, сейчас вот нужно. — И че, пару дней даже не потерпит? — Не потерпит, — грустно киваю, надеясь, что мои тонкие изогнутые бровки пробьют его оборону. — Ладно, завтра приноси щеколду, а я инструменты у бати возьму. Утром встретимся у вашей курилки, посмотрим, че можно сделать. И мы реально встречаемся на следующий день до первого урока в курилке. Серый мне «эсемесит», что Котова как раз еще нет в школе, поэтому мы враскоряку вдвоем ползаем у двери: я в качестве поддержки, а Тоха со сверлом. Потом я бегаю за веником, чтобы подмести опилки с пола, и угощаю Антона колой. Оказывается, её он не пьет, спортсмен потому что. Приходится нестись обратно в столовку и менять банку на пакетик молока. Дома я в голове набрасываю короткий план действий из двух пунктов: разобраться с Котовым, кем мы там друг другу приходимся, и удивить его своими навыками. А удивлять особо и нечем, опыт ведь был только с Мишкой, да и то скудный: минет он не жаловал, только кидал меня в кровать и пер до последнего вздоха. В итоге плетусь в магазин, покупаю связку бананов, пачку презервативов и под пристальным взглядом продавца уверенно делаю вид, что эти два набора предметов никак не взаимосвязаны. В комнате запираюсь, нагугливаю первое попавшееся видео и, убедившись, что замок закрыт, а шторы задернуты, приступаю к тренировкам. И горько жалею, что до этого не практиковался на Мишке: горло еще сутки саднит так, что вместо яичницы на завтрак давлюсь пакетированным пюре. После концерта, когда все уже отплясали, а мой букет Нин-Санна с удовольствием поставила на самое видное место, замечаю, как Тоха вальяжно бредет по коридору. — Куда идешь? — интересуюсь, нагоняя его. Что, кстати, весьма трудно, учитывая, что ходит Антон всегда в дикой бесцельной спешке. — Да хотел Котова развести на пару билетов в кино. — Он где-то провинился? — Не, — улыбается довольно пацан, — я ж вам щеколду сделал? Сделал. Вот пусть по-братски проставится, хочу с Машкой сходить. Я даже сначала пропускаю первую часть фразы, все кручу в голове его «Машку». — С нашей? Которая в хоре? — с недоверием выпытываю. И сразу, естественно, представляю её нахальное лицо с извечно гаденьким изгибом бровей. Ну, она, может, и не такая страшная, как мне казалось, но чтоб Тоха… и Машка. — А что, какие-то проблемы? С Антоном проблем иметь не хочется как минимум потому, что он меня одной левой в бубен скрутит, поэтому тему с хористкой оставляю на дальней полке. Какая мне, собственно, разница, с кем он там собрался по задним рядам тереться. — Так, погоди, ты только к Котову не ходи. Я сам тебе билеты куплю. Тоха отмахивается: — Да не буду я с тебя ничего брать, считай, по доброте душевной помог. — Ты что, нет-нет, так не пойдет, — я тут же лезу в телефон, открываю сайт ближайшего кинотеатра и делаю вид, что «по доброте душевной» и «пойду Даню разведу» действительно похоже на жесты доброй воли. А тем временем мой невероятно крутой и изящный план с неожиданно интригующим своей внезапностью минетом в курилке разрушается на стадии свай и балок. Тараторю, пока Тоха не слился, — на какой фильм пойдете? А, на романтику-то, да? Куда еще парочкам ходить. Вот, смотри, чудесные места по центру, последний ряд, атмосфера «во», — выставляю большой палец, как будто реально «во». — Неудобно как-то. — Неудобно? — восклицаю я. И практически бросаюсь к нему на руки. — Да что ты, Тоха! Мы ведь не чужие люди, больше года вместе учимся, брось ты это! Неудобно ему… Обнимает он меня не из большого желания, а потому что я практически самовольно развожу его руки в стороны и крепко прижимаюсь к груди. Пахнет он, к слову, балдежно, какими-то дорогими пахучками, не как у Демченко с его копеечными ароматизаторами для машин. Я даже теряю нить событий, потому что вдыхаю парфюм, будто и не дышал никогда, натурально втягиваю запах хуже собаки. Надо будет Котову такой же подарить. — Ну чего ты, Паш, отлипай давай. Тохе, конечно, неловко. Может, не из-за того что к нему такой нестабильно эмоциональный элемент прижался, а потому что рядом с нами раздаются шаги. — Паша, тебя можно на два слова? Этот голос я узнаю. И даже злюсь где-то внутри себя, что он только сейчас решил до меня дойти и позвать на каких-то там «два слова». Не нужны мне два, мне хочется целых три, да чтоб он стоял рядом и краснел, чтоб цвет лица — как мои волосы. А он мало того, что неделю вокруг меня круги наворачивал, так еще и только спустя эту семидневную вечность приперся. И похер, что у меня какие-то там планы с щеколдой. Раньше надо было думать. А потом вспоминаю, что у Дани с этим туго. Ладно, хрен с тобой, придурок, я подумаю за нас двоих.