Тихоня

В этом и заключаются отношения — трудности делятся на двоих

Школу хочется прогулять хотя бы потому, что там Пашка. Пашка, который просто взял и похерил всё, что у нас было своим «давай сделаем вид, что ничего не было». И не соврал ведь: реально ничего по факту и не было. Только мои губы на его губах несколько раз подряд. И всё. А для него это «ничего». И неважно, что я в тот день три часа провел в обнимку с пепельницей, крутя в голове эту фразу. Понятно, что он хотел от меня услышать не то, что я выдал нервно в ту секунду. Не мое липовое «ты мне нравишься», сказанное бездумно. А Хименов — это ведь настоящий сканер, он такую фальш в одно мгновение вычислит, выплюнет и хлопнет дверью. Тогда, кстати, не хлопнул. Прикрыл её аккуратно, оставляя меня в одиночестве. — Па, у меня тупой вопрос, — я не выдерживаю и выхожу к отцу на балкон. Он курит те же сигареты, поэтому протягивает мне пачку с привычным «матери ни слова». — Как понять, что мне кто-то нравится? Папа удивленно смотрит на меня и издает какой-то придурочный смешок: — Поздновато ты с такими вопросами пришел, восемнадцать вроде скоро, — на мой сердитый взгляд он не реагирует. Разводит руки в стороны. — А не надо ничего понимать. Раз пришел спрашивать, значит, точно нравится. — Может, это просто физиология? — Может, и физиология. Только раньше ты что-то ко мне с такими вопросами не приходил. Мы переглядываемся, и я от неловкости отвожу глаза в сторону. Допустим, что отец в курсе, что я давно не мальчик. Но «догадываться» и «знать» — вещи полярно разные. И спокойнее мне было в первом случае. — А если я уже отшил человека, сказав, что он мне не нравится? — не выкладываю, что сказал-то я как раз наоборот, только на вранье меня поймали быстрее, чем успел что-то сообразить. Хотя вот теперь стою и думаю, что барахлит у Пашки его сканер, потому что, может, и не обманывал я вовсе. Просто к тому моменту еще сам этого не понял, а как он дверь закрыл, так сразу и прозрел. — Ну, так язык же у тебя не отобрали. Как сказал, так и перескажешь, — заявляет отец и этим ужасно напоминает Хименова, своим змеиным спокойствием. — А если не поверит? — Еще раз повторишь. Что за тупые вопросы? Я с обидой тушу сигарету и разворачиваюсь: — Вообще-то я предупредил, что умных от меня сейчас можно не ждать. До школы добираюсь на автобусе, потому что ливень вообще нехилый, не как в тот день, когда мы с Пашкой лобызались под продуктовым. Ловлю себя на мысли, что раз за разом в голову лезет только Хименов. Вижу вывеску «художка» — думаю о нем, курю — думаю о нем, помогаю Максу рисовать какую-то херню для конкурса — тоже Пашу вспоминаю. И никакими правдами и неправдами из моей головы его не вымести. Разве что кто-то перепрошьет меня, как винду, чтобы все помехи и баги стереть на корню. — И кому я вру? — уточняю у отражения а стекле. Нравится он мне, короче. И странно, что до Пашки с его собачьей чуйкой это не дошло. Хотя сам себя и останавливаю: конечно, не дошло, он ведь про чувства, а я ему в бедра хером тыкался. Тут любой бы, зная мою биографию, открестился. Поэтому он и сбежал, чтобы лишний раз себе не портить эмоциональный фон такими уродами, как я. А еще он меня, кстати, мастерски игнорирует. И свое коронное «давай забудем» исполняет на все пятерки: в курилку демонстративно заходит только после меня, за одну парту больше не садится, а все декорации утащил к себе домой, чтобы я к нему не таскался менять воду. Что самое страшное — совсем на меня не смотрит. Будто вычистил меня из памяти, а мои поцелуи успешно смыл в унитаз. В день выступления он только коротко сообщает мне, что я забыл свой костюм в классе, и уходит вместе с Серым в актовый зал. И больше, собственно, ничем не тревожит мое одиночество. Даже не поздравляет с премьерой, когда мы отыгрываем спектакль на десять из десяти. Зато неожиданно для меня обнимается с Демченко, хлопает его по плечу и всячески показывает, что трехминутная роль Сереги была стократ лучше моей получасовой партии. Я едва не багровею подстать Пашкиной прическе, но до конца дня держу в себе эту злость, чтобы случайно ни на кого её не излить. Но выходит хреново, и я в какой-то момент беспричинно наезжаю на Скворцова за то, что он громко дышит. В курилке Серому выговариваю, как главному раздражителю: — Обещал же «не притрахиваться», и что я вижу? Может, еще скажешь, что теперь переключился на Пашку? — У-у-у, — ржет приятель, — это клиника, конечно. Уже сказал ему? — Что сказал? — Что сохнешь по Хименову, как второклассник. Я честно признаюсь: — Нет, не сказал. — Так ты иди и скажи. Чё мне-то предъявляешь? Я к нему ласты не подкатываю, он сам вертится вокруг. — Пашка и вертится? Что-то ты пиздишь мне, Серый. Но он, продолжая придурочно ржать, объясняет: — Да ему скорее всего так же хуево, как и тебе. Вот и прибился, чтобы не скучно было. Вам бы обсудить все, пока он еще к кому-нибудь не пошел. — Иди ты. Оказывается, что Серега — провидец, потому что в коридоре мы находим Пашку почти в обнимку с Тохой. Реально, стоят, как два одиночества, трутся друг об друга. В этот раз сатанеет уже Демченко: — Котов, забирай его, пока я сам не оттащил. Ну, а я что? Плетусь разнимать эту идиллию, а у самого руки в кулаки сжимаются. Мне, может, тоже грустно, но на Серого не бросаюсь, не липну к нему. — Паша, тебя можно на два слова? Откуда-то из плеча Тохи Хименов грубо цедит: — По какому вопросу? — По личному. — А здесь нельзя? Я едва не оттаскиваю его за шкирку. — Нет, нельзя. Вздыхает так, как будто я предлагаю ему полоть картошку на заднем дворе школы, но отпускает Зябцева и двигает за мной. Идем, разумеется, в курилку, потому что больше говорить нам негде. Слышу его легкие шаги за спиной и надеюсь, что Пашка не додумается сбежать, пока я веду нас на перекур. В комнате тусят какие-то пацаны из десятого, но я бессовестно выгоняю их криком, проталкивая Пашку вперед. Он если и удивлен, то виду особо не подает, но это в его стиле. Усаживается на свой любимый подоконник, закидывает ногу на ногу. — О чем говорить будем? Я тушуюсь. Не то чтобы я ждал, что он кинется мне на руки, как только мы останемся наедине, но к такой откровенно показушной холодности не готовился. — О нас. — О нас? — удивляется Пашка. — О каких «нас»? Мы вроде все решили. — «Мы» ничего не решали, это ты сам у себя там в голове что-то придумал, сам выводы сделал и сам пошел это решение исполнять. — Ну, допустим. И что ты хочешь обсудить? Приходится собраться с мыслями, встать прямо у Пашкиных ног. А ноги у него... красивые, короче. Смотрю на них, а все мои планы в трубу улетают. Вот только вроде хотел признаться, что от него, от Хименова, у меня уже кипит мозг, а теперь вижу эти узкие икры и хочется прижаться к ним щекой. Или чтоб Пашка прямо здесь снял свои облипалки и показал мне всё, что так тщательно скрывает. Но отступать не планирую. Кулаки у меня крепко сжаты, и я смотрю прямо на Пашку. Даже не в глаза ему, а куда-то глубже, чтобы мое «ты мне нравишься» его внутренний сканер считал правильно. Не как в тот раз, в тот раз я дураком был. А сейчас, когда у меня самого коленки по-детски трясутся. Оказывается, что признание — это не как в кино. Что на три коротких слова требуется львиная доля мужества. И что в такие моменты хочется заговорить о чем угодно. «Паша, я решил обсудить с тобой постановку». «Знаешь, а у тебя просто ахуенные ноги!». «Мне очень понравились твои декорации. Может, еще сделаем парочку?». Но я же не дурак, чтобы все портить такой херней. Поэтому просто по-идиотски молчу, рассматривая хименовские дырки на джинсах. И, когда я все-таки решаюсь произнести это смущающее «ты мне нравишься», Пашка вдруг кладет мне ладонь прямо на губы. А руки у него горячие-горячие. Я вижу, что он мягко улыбается мне, и весь его лед, все его айсберги, куда-то враз исчезают. — Ты мне тоже, Котов. Очень, — сообщает мне негромко Пашка. А я просто хлопаю глазами — рука-то не просто так держит. Хименов быстро наклоняется ко мне и целует. И даже сам просовывает язык мне в рот первым, чего раньше не случалось. — Так просто? — нелепо выдаю я. А трясучка в ногах не исчезает, меня всё еще безбожно колотит от нервного передоза. — А чего ты ждал? — Что ты мне не поверишь. Или какой-то сопливой драмы. — Например? Типа я тебя отшиваю, ты идешь трахаться с Серым, а потом мы резко всё осознаем и бежим друг к другу под плейлист «Романтика 2004»? На Серегином имени я не кривлюсь. Не потому что не представляю себе этого, а как раз наоборот. Ну, было дело, ну, перепили-переспали, так ничего страшного, все живы. Зато хмурю морду в целом над всем Пашкиным сценарием. — Ты мне в прошлый раз по-другому ответил. Пашка смотрит на меня внимательно, но по-доброму: — Потому что пошел ты к черту со своими драматичными паузами. Тебя когда парень спрашивает, по любви или просто так, то надо не тупить, надо отвечать. — А если бы я не подошел больше? Так бы и не понял ничего. — Ну, тогда бы, может, и дальше бы жили припеваючи. На тебе-то жизнь не кончается. Мне бы обидеться, да Пашка как обычно чертовски прав. И, пока он в хорошем настроении, быстро вспоминаю первопричину нашей ссоры: — А трахаться теперь тоже можно? — Ну, а я тебе кто сейчас? — Парень, наверное. Пашка кивает. И делает вид, что и правда серьезно задумывается над моими словами. По крайней мере руку он картинно кладет себе на подбородок и смотрит прямо в потолок. — Знаешь, я сначала думал, что у тебя просто мозг под пупком находится, — он усмехается, хитро посматривая на меня с высоты своего облюбованного подоконника, — но теперь я в этом полностью уверен. — Мне семнадцать, а не семьдесят один, имею полное право. Он резко спрыгивает, подходит к двери и закрывает её на щеколду. Которой тут отродясь не было. И ко мне он подходит с той же скоростью, быстро и без остановок. Я не успеваю даже удивиться, а он уже кладет свои руки прямо на пряжку моего ремня. И как ни в чем не бывало начинает расстегивать мои джинсы. Я нервно лепечу ему в макушку что-то про «прямо здесь?», а Пашке в общем-то мой лепет до одного места. Он спускает мои джинсы без разрешения и нащупывает мой вялый член в штанах. — Трахаться мы тут, естественно, не будем, потому что у меня давно не было, — поясняет мне спокойно Пашка, а рука у него давно уже лежит прямо на моих трусах и почти что грубо сжимает меня через ткань, — но минут десять есть на то, чтобы ты заткнулся, а я тебе отсосал. Сглатываю я так шумно, что, кажется, этот звук можно услышать из коридора. Пашка тихо смеется каким-то абсолютно божественным образом и опускается на колени. А всё, что я вижу — это копна его бордовых волос прямо напротив моих бедер. — Меня надолго не хватит, — честно признаюсь ему я. Во-первых, Хименова я хочу уже давно. Во-вторых, секса у меня не было столько, что уже и считать страшно. В-третьих, у меня затвердел только от того, что Пашка сейчас преспокойно опустился вниз. Да еще и сообщил мне, что отсос в курилке — не предел моих мечтаний, и когда-то нам светит вполне реальная постель, — так что минут пять в запасе будет. Но Паше мои комментарии уже не интересны. Он цепляет пальцем резинку боксеров, кидает на меня взгляд снизу-вверх, а я вижу, как там пляшут сатанята. — Паш? — М-м-м? — это он уже успел провести влажным языком там, где крепко стоит. — Ни черта ты не тихоня. Он вроде как даже кивает.