Тихоня

Одиночество — извечный рефрен жизни. Оно не хуже и не лучше, чем многое другое. О нём лишь чересчур много говорят. Человек одинок всегда и никогда

То, что на дне пачки — пусто, заметил уже в курилке — неприметной комнатке на нулевом этаже нашей старой-доброй школы. Про узкую заброшенную аудиторию не знал только ленивый, но запрета так и не случилось. Да и учителя, как будто затянутые в обеты молчания, тихо проходили мимо, вдыхая носом терпкий запах. Может потому, что всем было фиолетово, чем там занимаются старшие. Но скорее всего причина была в том, что во время уроков хлипкая дверь закрывалась на ключ, а ученики, решившие пораньше разобраться с долгами, подолгу не могли найти трудовика. Да и лучше это, чем по туалетам ныкаться да выскакивать второпях на улице раздетыми — поначалу, до того как бывший 11А облюбовал «нулевку», приходилось прятаться за школой и смолить на корточках под козырьком. А сейчас всё в комнате насквозь пропиталось никотином, а светлый потолок давно поплыл желтыми полосами, напитавшись едкостью. И этот же цвет был везде: на потрескавшихся ставнях, на старой, когда-то белой плитке. И если кропотливо тереть пальцем, то рано или поздно под плотным слоем желтизны проявится старый оттенок, смывая с себя заразную копоть. Курить я начал рано, лет в двенадцать, подгоняемый трепней старшеклассников. Они тогда, веселые от нахлынувшей в голову весенней дури, решили предложить малолетнему хулигану «запретненькое». И первая тяжка болезненно прошла по горлу, чтобы потом я, громко откашливаясь, давился дымом под их свинские вопли. Но время утекло, а от дурацкой привычки тащить в рот всякую заразу так и не избавился. Вот и сейчас я стою в наполненной сизым дымом курилке, беспомощно похлопывая себя по карманам в поисках хотя бы одной сигареты, случайно завалявшейся в брюках. — Поделиться? — раздается спокойный голос за спиной. Прямо на подоконнике развалился Пашка — наш новенький, хотя новеньким он, по сути, и не был. Учился с нами год, но за это время так и не сблизился ни с кем, оставаясь почти что тенью, осязаемой оболочкой. А все попытки найти с ним общий язык в итоге свелись к каким-то малосодержательным диалогам, и в итоге все перестали пытаться. Пашка — каменная стена, а мы — дротик, которым хрен пробьешь эту оборону. Класс у нас дружный, но Паша весомо выделялся на фоне сплоченного коллектива, игнорировал саму суть общения с одноклассниками. Над ним не прикалывались, к нему не придирались — уважали право на личную жизнь, но посматривали, сжигаемые любопытством. Он не трепал о себе языком, трансформировался в одиночку, а все школьные мероприятия торжественно избегал. Зато стал частым гостем курилки. И, просиживая всю перемену на протертом подоконнике, выкуривал одну за одной. Еще и понтовые сижки, с гвоздикой, чем цеплял взгляды девчонок похлеще липкой ленты для мух. Конечно, для нас он был нерешаемой загадкой: молчаливый, словно в рот воды набрал, но при этом никогда не остающийся незамеченным из-за цвета волос. И этот контраст притягивал, чтобы вскоре оттолкнуть. Пашка, стоило к нему подойти, резко оборачивался, взмахивая красными прядями, и терялся в молчании, избегал. Я с удивлением смотрю на протянутую мятую пачку и тонкие длинные пальцы. Пашка смотрит на меня без интереса, нахмурив тонкие брови. И мне приходится приложить достаточное количество усилий, чтобы сместить взгляд на его задумчивое лицо. — Не хочешь? Окей… — он уже убирал руку, когда я цепко и аккуратно прихватываю его за запястье в цветастых фенечках. — Кто ж от такого откажется? Хименов хмыкает, отворачивается к окну и опять растворяется, рассматривая хмурый пейзаж зданий напротив. Как по мне — полная безвкусица, приправленная налетом советчины. Но у Пашки свои мерила красоты. Меня же подергивает от желания ляпнуть хоть что-нибудь, чтобы завязать короткую беседу, и я по-быстрому задаю первый вопрос, который пришел в голову: — Почему ты так много куришь? — выпаливаю, не задумываясь, Пашка лениво переводит на меня взгляд и, затягиваясь сигаретой, отвечает. — Как говорил Черчилль: «Я много пью, я мало сплю, и я курю одну сигару за другой. Поэтому я на двести процентов в форме». Он быстро тушит бычок о подоконник, метко запускает его в стеклянную банку и на этом считает наш разговор оконченным. А я остаюсь один — докуривать остатки. И первый раз за год прихожу к выводу, что Хименов — живое воплощение эстетики. Потому что так изящно вдыхать никотин — это что-то против правил.

***

В начале сентября наш класс спонтанно озадачили подготовкой к празднованию Дня учителя — и десяток жалоб «почему именно мы», «вечно А отдувается, а Б в бубен пинает» настойчиво проигнорировали. От этого желающих поубавилось, но наученный горьким опытом педсостав пообещал халяву на пустом месте, а от лишней пятерки только дурак откажется. Тем более, что в выпускном классе подачек не бывает, бывают лишь «бонусы». После уроков мы все, выжатые до нитки бесконечной зубрежкой, заваливаемся в пустой кабинет. Первым начинает Скворцов на правах старосты: — Поставим короткий мюзикл? Вроде все творческие, должны справиться. Идет? Я бы и рад отказаться, но Машка, которой по какой-то причине вечно не сиделось на ровном месте, довольно громко выкрикивает с заднего ряда: — У нас как раз остались декорации с «Флоренция и я», предлагаю их немного переделать и взять за основу. — Ага, а еще девочки отлично поют! — вторит упитанный Щукин. — И Демченко может с музыкой помочь. — А давайте что-нибудь с приколом, — просит Сивцева, закидывая ногу на ногу, — типа «Алисы», но главную роль на мальчика скинем. — И чтобы в платье! — И чтоб с юмором! — И накрасить! Я стараюсь конспектировать, но потоки речи обгоняют мои возможности. И, пока я пытаюсь дрожащей рукой вывести корявое «пла-тье, ма-ки-яж», Скворцов вдруг выдает: — Павел, может ты тогда с декорациями поможешь? Вроде в художку ходишь, я от классрука слышал. Мы не сразу понимаем, что «Павел» — это наш Пашка. Поэтому оборачиваемся по направлению скворцовского взгляда почти синхронно. Хименов хлопает своими озерно-синими глазищами и всем своим видом доказывает, что последнее, что он слышал — звонок на урок десятью минутами ранее. — Ага, сейчас он прям возьмет и согласится, — скептично тянет Маша. Видимо, прошлый отказ Пашки от участия в кружке хорового пения ударил по ней больнее, чем нам казалось. Но голос Пашки все равно звучит даже более неожиданно, чем озлобленный выпад девчонки: — Без проблем. Но мне нужен картон, краски, большие кисти. Своими пользоваться не буду, они дорогие. Оставаться смогу по вторникам, четвергам и один раз в выходные. И мне нужна помощь. Мы молча смотрим на Хименова, но он, потерявший к нам всякий интерес, как будто бы отключается от питания, укладываясь на парту. Его бордовая макушка, как маяк, отводит нас в сторону, прозрачно намекая, что на новые разговоры он не настроен. Но я почему-то все равно продолжаю пялиться без видимой на то причины. То ли теряясь в красном, то ли просто от безделия. До конца урока мы боремся за место под солнцем: Зябцев и Демченко цапаются за главную роль, Маша берет на себя поводья сценариста, Скворцов ходит из кабинета в кабинет, договаривается на пустые классы, Сивцева и еще пара девчонок из ее компашки вписываются в костюмеры. Мы почти гогочем на всю школу, наблюдая, как Серый и Антон, извиваясь ужами, пародируют женскую походку. И даже тогда, когда мы расходимся, а я закидываю сумку на плечо, все равно отчего-то пытаюсь выцепить взглядом косую челку в подтёках алой краски «Тоника».