Тихоня

Теперь столько пишут о вреде курения, что я твёрдо решил бросить читать

Не было во мне с детства ни памяти, ни желания эту память в себе воспитать. Сплошняком шли извечные «забыл», «черт, перепутал», «опять пропустил встречу». Мать давно смирилась с моим дырявым котелком, а я и не пытался измениться. Просят принести заявление? Забуду. Поставить подпись? Вспомню только вечером, да и то если повезет. Прийти пораньше? Опоздаю минимум на час. Не со злости, конечно, а от беспамятства. Вот и сейчас, хлопая себя по карманам, с досадой сообщаю тарелке с супом: — Блядь, телефон. Борщ молчит, но скалка твердой маминой рукой мягко опускается на мое плечо в предупредительном ударе: — Я еще не до конца отошла от того, что ты куришь, но материться при матери? Совсем стыд потерял? — Прости, — и мой тон действительно фонит горечью. — Доедай и беги. Надеюсь, что телефон в этот раз найдется. Мы смотрим друг на друга, и я все равно за плотно сжатыми губами матери замечаю легкую улыбку. Видимо, не только я вспомнил, как двумя годами ранее моя прошлая мобилка прямо на наших глазах уезжала электричкой в пригород да так и не вернулась. До школы добираюсь быстро, перепрыгивая лужи от недавнего дождя в такт тик-токовских трендов в наушниках. Внутри неуютно, пусто и безжизненно. Ни тебе вечно вопящих младшеклашек, ни снующих туда-сюда половозрелых школяров. С непривычки я даже не сразу здороваюсь с охранником. — Ты в сорок пятый, да? Там ваш сидит уже третий час, ты хоть помоги ему, а? — хрипит старик и вздыхает сонно. — Помочь? Кому? — Ван Гогу. Носился тут часом ранее, весь в краске, как дурной, — он гортанно хохочет и машет рукой в сторону коридора, — напугал нашу Лиду. Они в дверях столкнулись, до сих пор вон свою блузку отмывает в туалете. А ты иди, не стой, видимо, совсем пацана загоняли. Я не сразу понимаю, что речь идет о Пашке: уж больно не вязался его образ курильщика-пофигиста с тем, кто до восьми безвылазно торчит в школе. Но только этажом выше замечаю, что вместо шага перешел на бег, перемахивая через две, а то и три ступеньки за раз. Пашку действительно нахожу в сорок пятом и с минуту рассматриваю его чудаковатый вид. В белых шортах, в дурацкой выцветшей майке, с девчачьим кренделем на макушке. Босой! Раздвинул вокруг себя парты, раскидал декорации, уселся в центре этого шального бардака и малюет. С сигаретой во рту! Зажал ее, дымящуюся в гвоздичных парах, тонкими губами и пыхтит над картонными окнами своей творческой поделки. Я замираю в дверях, рассматривая его взъерошенные волосы и сосредоточенное лицо: — Не боишься, что спалят с сигаретой? Пашка слегка вздрагивает, но как будто знает мой голос, успокаивается и, переводя на меня свой мутно-синий взгляд, ухмыляется, выпуская клубы дыма в потолок: — В школе все равно никого, кроме тебя, меня и охранника. А тот только и делает, что спит, — он пожимает флегматично плечами. — Открою окно, а утром скажу, что внизу строители курили. Всё равно ведь фасад красят. — А если я заложу? — с интересом уточняю, присаживаясь на ближайший стул. Дверь за собой плотно закрываю, отгораживая нас от остального мира. — Тебе оно надо? Сам ведь потом проблем не оберешься, ты ведь не в почёте в школе. Я не обижаюсь, про грешки свои знаю не первый день: — Ты, вроде как, тоже, — улыбаюсь, поднимая руки к потолку, а потом, сгибая пальцы, перечисляю. — Молчун, ворчун, злостный прогульщик, еще более злостный курильщик, — показываю четыре пальца, — вот, сколько насчитал. Пашка внимательно смотрит на мою арифметику и, оперевшись рукой о пол, с изгибом бровей хмуро уточняет: — Мне твой послужной список тоже перечислить? — Не стоит. — Вот и я так думаю, а то там побольше наберется. Он, не обращая на меня никакого внимания, беспечно укладывается на живот и, подтянув к себе картон, продолжает неспешно водить кисточкой по мелким черточкам наброска. Футболка Пашки задралась слегка к пояснице, и я с удовольствием оглядываю его спину. Тоненький, как девчонка, вон, кости выпирают, как будто из воздуха весь состоит. И еще и волосы эти, тоже девчачьи, цветастые, но я почему-то все равно смотрю. Может, потому что Пашка, как парень, ничего такой, в моем вкусе, если б не эти его игры в молчанку. — Будешь? — он указывает на пачку сигарет. Взгляд при этом нахальный, как будто проверяет, решусь ли я на его авантюру. А мне терять нечего: у меня семь приводов к директору за последние полтора года, восьмой картины не испортит. И я сажусь рядом с ним, цепляю сигарету и прикуриваю. Теперь гвоздика — наш общий запах, один на двоих, как и наш первый совместный маленький секрет. Почти что дружеская шалость. — Теперь мы должны поклясться на мизинцах, что унесем в могилу нашу тайну, — смеюсь я, затягиваясь. Пашка только улыбается и кивает. Через полчаса, когда я уже весь провонял этим приторным, но сладким ароматом, меня отправляют за водой, менять. И я почему-то без всяких сомнений повинуюсь, хватаю стаканчик и молча ухожу в коридор. Выливаю мутную, грязную вязь в раковину, споласкиваю руки и возвращаюсь. — Молодец, — хвалит меня Пашка, а мне и приятно. Сажусь опять рядом с ним. — Помочь? Пашка недоверчиво кивает на мои руки: — Чем мне может помочь местный хулиган с ободранными от драк костяшками? — Не знаю, могу, вон, окно докрасить, — я указываю на картонные ставни, еще не успевшие покрыться слоем желтой краски. Но те мазки, которые есть на окне — ровные, уверенные. Не как мои, когда беру в руки кисточки. — Лучше сиди и изредка меняй мне воду. Пользы больше будет. И я меняю воду. Через десять минут, потом через сорок. Часом позже и двумя. Ношу туда-сюды стаканчик, послушно, словно цепной пес. Пашка отсылает меня туда-обратно мягким требовательным голосом, но не давит, не настаивает. А я почему-то, абсолютно расслабленный и безвольный, соглашаюсь играть в эти поддавки, становлюсь домашним и внимающим его тихим командам. Мы много курим, смотрим друг на друга и дышим в один такт. У Пашки руки давно испачканы в черной мути красок, да и на щеке полосится смесь оттенков. Почти не говорим, но мне впервые с кем-то так хорошо молчится. И я закуриваю новую сигарету, чтобы через пару минут опять уйти менять воду.

***

Когда мальчишка выгибается между моих ног, а мне приходится закусить губу, чтобы не застонать от его неумелых, но нетерпеливых рук, я кончаю вместе с ним: он держится за свои брюки, и я знаю, что там мокро. — Мы долго будем трахаться в школьном туалете? — интересуется девятиклассник, поправляя свою беленькую аккуратненькую блузку. — Ты к чему? Пацан смотрит на меня с тоскливостью брошенного щенка: — Ты не зовешь меня домой, не приглашаешь в кино. Я тебе только для этого нужен? Чтобы выполнять твои приказы? А я ему и не приказывал никогда. Просто сошлись на почве общих интересов, да и не могу я быть на контроле — не мое это, я других взглядов. Но и прогибаться не буду, хочу на одной волне плыть. — Слушай, я не монстр какой, а ты и сам был согласен, — закатываю рукава, поглядывая на парня. Тот ниже меня, худенький, но не как Пашка, которого то и дело снесет порывом ветра. И волосы у него русые, тоненькие, а у Хименова — сплошная бордовая густота. Так и тянет схватить рукой, пропустить локоны между пальцев. — Я хочу, чтобы ты обратил на меня внимание, — жалобно тянет, опираясь о стену. И в его словах есть смысл: не всегда ж пихать его в последнюю кабинку подсобного туалета и ставить раком. Но и придавать этим глупым перепихам хоть какое-то значение — глупо. Мне не нужен этот розовощекий мальчишка, и я ему — подавно. И костяшки мои избитые — тоже. Некстати вспомнился Пашка и мутная вода на дне стакана. Может, я буду нужен ему? Со всеми своими потрохами и дурацкими заскоками? — Послушай, это не для меня, правда, — я честно делюсь с ним самим собой, — мне хочется жадной, глупой и неожиданной любви. Так, чтоб на голову свалилась, а я и дышать не мог. А специально, как по заказу, не хочу. — Так как ты влюбишься, если не будешь делать попыток? Я подхватываю свой рюкзак и пожимаю плечами: — Не знаю. Когда узнаю — расскажу.