Святые и грешные

Адама продержали в больнице еще пару дней. Томми все это время так и жил в гостевой комнате, встречая и провожая к нему гостей. Приезжал весь бэнд певца в полном составе. Брайан совсем замучал брюнета своими шуточками о том, что тому так не хочется зарабатывать на запись в студии, что аж лезет под пули с поводом и без. Эшли волновалась о его способности петь и о здоровье в целом. Еще музыканты, наконец, разглядели, что происходит между Адамом и Томом и, когда уходили, в неожиданном порыве насели на Томми - велели заботиться о певце и следить, чтобы тот не влез в очередные неприятности. Еще раз приезжал Рон и долго разговаривал с Адамом. Расспрашивал о карьере, о группе, о предполагаемых планах, о Томми и его способностях. А потом с дрожащим сердцем выслушивал, как певец говорит о его сыне. Тусклые глаза Адама на обескровленном лице загорелись, словно звезды, когда он рассказывал, как Томми сражался с Брэйди за место гитариста, как упорно учил немалое количество музыкального материала, как переживал перед первым шоу. Он говорил о том, как легко работается с Томом, как он талантлив и трудолюбив, и что, безусловно, его ждет блестящая музыкальная карьера. Рон слушал, забывая периодически дышать, и никак не мог поверить, что все эти слова о его сыне. Что он так мало знает об этой стороне его личности. По своей же вине. И пока Адам, задыхаясь от слабости, торопливо и сбивчиво вел рассказ, Рон медленно и мучительно краснел. А потом неожиданно шагнул к кровати певца и схватил его руку. Сжал крепко, выдавил: - Спасибо, Адам. Спасибо, что, в отличие от меня, ты не оттолкнул его, а позволил раскрыться. Я ведь почти его потерял, а теперь у меня есть шанс... Пару секунд признательно смотрел в светлые глаза, а потом вышел, думая о том, что он все-таки законченный старый дурак. Томми возвращался с чаем в палату Адама, когда в дверь перед самым его носом скользнул высокий мужчина. Зашел к певцу быстро и решительно. Знакомый мужчина. Очень. Тот самый, с которым Адам ускользнул в ночь их с Томом ссоры. Тот самый, с лучистыми глазами и обаятельной улыбкой, из-за которого Томми устроил неприятную сцену ревности Адаму в "Рестарте". Тот светлоглазый. Пришел к Адаму. Пришел к Адаму? Ну, и хорошо! Наверное, тоже узнал о произошедшей "драке" и решил проведать Адама. Ничего такого. Пришел и уйдет! Вот так. И Томми спокойно сел на диван рядом с палатой и неторопливо принялся потягивать чай. Минуты тянулись медленно, из-за приоткрытой двери до Томми доносились приглушенные голоса и смех. Но Томми терпеливо ждал. Пил чай и поглядывал в окно - терпел до момента, когда незнакомец наговорится с певцом, и он снова сможет остаться наедине с любимым, сесть рядом, прижаться к теплому боку. Смотреть на Адама, говорить с ним, слушать его голос, еще не окрепший после ранения. И целовать. Целовать до умопомрачения. Если бы была такая методика, как "лечение зацеловыванием", то Томми неприменно бы прошел интенсивное, пусть и дорогостоящее обучение, но выучился бы на "5+". И немедленно опробовал полученные "знания" на болеющем Адаме. Пробовал бы без устали и с безграничной самоотдачей - хоть весь день, всю ночь и все утро. Прерываясь лишь на завтрак, обед и ужин. Да и тут можно было бы не отвлекаться от "процесса лечения" и, например, заниматься перетягиванием... макаронин - два конца, кто быстрее сжует, а потом нос к носу, все ближе и ближе, и вот, лечебная "доза". Тем более, что пока больной кушает, можно заняться "врачеванием" и других зон - шейки, плечей, ушек, животика. Они тоже требуют внимания "доктора" Томми Джо Ретлиффа! Они, конечно, не губки Адама, но в процессе "врачевания" не должно быть огорчительных пристрастий и эгоистичных предпочтений! "Доктору" Томми, как отличнику, все это должно бы быть известно, ну а Адаму ничего не остается, как покориться и участвовать в "лечении". Хотя Томми отчего-то знал, что больному очень понравилась бы такая методика! Когда незнакомец появился в дверях, Томми тут же поднялся. На минуту его взгляд остановился на симпатичном лице высокого мужчины, когда тот неожиданно сам заговорил с гитаристом: - Добрый день, Томми! Я... Ты извини, что стал в тот вечер причиной вашего разлада с Адамом. Я, честно, и представления не имел, что... - Нет-нет! - Томми вдруг ощутил непреодолимую тягу самому извиниться за свое тогдашнее поведение. - Вы ни в чем не виноваты, как и Адам. Это я себе чего-то нафантазировал! Адам - музыкант, и около него всегда будет много разных людей, которые будут требовать внимания, требовать его времени и сил. А я эгоистично решил, что он без меня и шагу ступать не должен! Это неверно. Это зло и глупо, так что вы извините меня! - Томми, поверьте, я обсуждал с ним сугубо деловые вопросы! Возможно, мне надо было выбрать другое место и время, а не утаскивать его тайком от всех, посреди ночи, когда мы, вдобавок, оба были сильно навеселе! Я понимаю, как двусмысленно все это выглядело, и еще раз прошу прощения. - Да все в порядке, правда! - Я вам могу даже сказать, о чем мы беседовали. Я - ведущий на одном из небезызвестных каналов. Адама я до той тусовки ни разу не видел, а тут посмотрел его шоу и, честно, обалдел! Он потряс меня до глубины души! После шоу я следил, как он общается, как говорит с людьми, и понял, что он простой и замечательный, без "закидонов" и "звездности". Подумал, что такой парень ни в коем случае не должен пропадать в бесчисленных дешевых клубах! Что ему надо "сделать имя", стать узнаваемым, понимаете? - Знаете? Я с вашим каждым словом согласен! С каждым. - Так вот, есть одно шоу... Мне захотелось, чтобы Адам попробовал себя на нем. Не гарантирую успеха, но то, что его запомнят с его-то вокальными и внешними данными, так это почти стопроцентно! А это безусловно поможет вашей группе в плане узнаваемости. Как вам такая идея? Томми искренне улыбнулся и ответил: - Если Адаму эта идея нравится, значит и мне тоже. А потом вдруг спросил добродушно улыбающегося голубоглазого: - Простите, ваше лицо мне теперь кажется знакомым. А как вас зовут? Тот задорно подмигнул Томми, уже направляясь к выходу. Ответил: - Райан Сикрест. Я веду программу о юных талантах, называется - American Idol. Быть может, слышали? Спустя неделю после выхода из больницы Адам с Томми сидели в "Солнцестоянии". Адам сам пригласил туда Томми и теперь они расположились в уютном уголочке, под мягкими лучами садящего солнца, проникающими из большого окна, и неспеша потягивали белое вино. Говорить почему-то не хотелось, и они просто смотрели - в любимые, доверяющие глаза, на влажные от вина губы, на лица, бледные и осунувшиеся от пережитого за последние дни. Поглядывали, потом переводили взгляд в окно, но, не выдерживая и минуты, тут же возвращались друг к другу. Несколько последних дней Адам много спал и неважно ел - его мучила рана, и сказывалась слабость от большой кровопотери. Иногда у него не хватало сил, чтобы дойти самостоятельно до кухни или туалета, и он грустил и переживал, чувствуя себя беспомощным ребенком, когда Томми с готовностью бросался на помощь. Сам Томми скучал по живому и энергичному любимому и непередаваемо страдал, видя, что певец еще испытывает боль. Блондину пришлось стать хозяином в доме Адама, и он не слишком органично чувствовал себя в этой роли. Считал, что плохо готовит, что неважно прибирается, что неловко делает перевязку Адаму, что слишком балует его, идя на поводу, и, например, отменяя обязательные ежедневные прогулки в пользу уютных возлежаний на кровати. Ругал себя страшно за свою нехозяйственность и неумение ухаживать и даже не замечал, как смущенно и с какой благодарностью, смотрит на свою "сиделку" певец. И вот они впервые за долгие дни домашнего режима куда-то выбрались, причем целиком по инициативе Адама. В какой-то момент брюнет нарушил молчание и накрыл ладонью руку Томми. Заговорил: - А ведь именно здесь, в "Солнцестоянии", я впервые понял насколько сильно ты мне нравишься! Насколько сильно меня к тебе влечет. Томми смущенно улыбнулся, опуская глаза: - Ага! Это когда я завалил тебя в туалете? Брюнет рассмеялся, притягивая руку Томми к своим губам, мягко разворачивая и целуя в запястье: - Ну, ты меня совратил тогда окончательно! Лежал на мне, такой пьяный и притягательный, а еще такой настойчивый был, что я немного даже растерялся! Я потом весь следующий день, и еще день, вспоминал твои поцелуи... - А если бы ты знал, что со мной было, когда я утром проснулся и вспомнил, что натворил по пьяни! Я чуть с ума не сошел! Адам тут же надул пухлые губки и обиженно изогнул брови: - Ты хочешь сказать, что тебе было сильно стыдно за содеянное? Быть может, даже неприятно было меня целовать? Томми не сдержался и влепил легкий подзатыльник по черноволосой макушке. Его темные большие глаза блеснули, и он подхватил "игру": - Ага! Мне жутко стыдно и неприятно было! И целовать, и прикасаться. Ты был такой мокрый и доступный, что мне глаза хотелось закрыть от неловкости! - Ах, закрыть? Ты сам меня, между прочим, облил, когда я тебя у раковины пытался привести в чувство! А доступным я вовсе не был! Это кое-кто другой ползал по мне и бессовестно терся всеми частями тела! Томми обиженно поджал аккуратные губы и посмотрел исподлобья. И произнес вполне обыденным тоном слова, которые заставили Адама звонко рассмеяться: - Подумаешь, терся! Ну, чесалось у меня, вот и терся! Это же не противозаконно - чесаться! А ты сразу с поцелуями полез, бесстыжий котяра! И продолжил играть свою роль, хмуря брови и недовольно зажимая губы. С удовольствием наблюдал, как заразительно хохочет Адам. Как розовеет осунувшееся лицо, как живо светятся серые глаза. Почувствовал, как теплые пальцы чуть крепче сжали его ладонь, и не смог больше разыгрывать неудовольствие. Разулыбался, пригубляя вино, и тут же потянулся за поцелуем. Адам с готовностью принял нежные губы любимого в томительно-сладкий плен, прижался крепко, схватывая влагу вина с податливых губ, скользнул гибким язычком в сексуально приоткрытый рот. Замер так, придерживая блондинистый затылок, заскользил языком глубже, ощущая сбитое дыхание Томми на своей щеке. Подглядывал сквозь ресницы за милым и родным, худым и белокожим лицом доверчиво прильнувшего любимого и думал о том, что никто и никогда не делал столько всего для него. Что никто и никогда не делал столько для него просто так, безвозмездно, не требуя ничего взамен, забывая о себе, заботясь с нежностью и бережностью, а еще с терпением! А ведь он, Адам, когда болеет, совсем не подарок. Наконец, оторвались друг от друга, и певец встрепенулся, вспомнив кое о чем. Виновато глянул на Томми и вдруг быстро затараторил: - Я такой болван, Томми! Прости меня, осла эгоистичного! Прости, но я сам себе этого не прощу! И умоляюще вгляделся в слегка изумленное лицо напротив. Том, совершенно не ожидавший такого поворота, сам намеревавшийся просить прощение за свою неловкую помощь в роли сиделки, даже рот от удивления приоткрыл. Захлопал большими глазами, но тут Адам затараторил дальше: - Ты столько сделал для меня в эти дни! Ни один человек обо мне так не заботился - с таким терпением и чуткостью! Я уже не говорю о том, что если бы не ты, меня бы уже не было в живых! И то, что ты больше не боишься моего прошлого, и то, что отпускаешь на Idol, и твое доверие... И твои дни и ночи, проведенные рядом со мной в больнице! Твое осязаемое беспокойство. Это... бесценный подарок. А я - неблагодарная скотина! И Адам, с мученической гримасой на лице, расстроенно замолчал. Даже глаза прикрыл от вины. А Томми по-прежнему изумленно таращился на невыносимо грустное лицо любимого, не понимая, чего тот так себя уничтожает. Выдавил из себя: - Ты, вообще, в своем уме? Ты чего тут умоляешь меня? Это я-то чуткий и заботливый? Это в каком месте? Когда я тебя так неловко перевязывал, что у тебя аж слезы из глаз брызгали фонтаном? Или когда я еду готовил - то пережаренную курицу, то недоваренный рис? Или когда я супом залил пол кухни, а ты спрятался на высоком табурете, чтобы не утонуть в этом болоте? А может, когда я мыл тебя в душе и возбудился не на шутку? А потом еще и с радостью принял минет от тебя. Ну, а моя стирка? Я тебе, а заодно и себе, испортил пару футболок, когда не заметил шипы на твоей. А еще я велся на твои красивые глазки и не тащил тебя ходить на улицу, как врач велел! А эти бесчисленные вредные пирожные... - Ты что, Томми? Ты что говоришь вообще? Адам заорал так, что посетители за парой столиков на них обернулись. Но певец и ухом не повел. Продолжил звонким голосом, негодующе сверкая глазами: - Не смей так говорить! Ты замечательно за мной ухаживал! А вот я - реальная скотина, которая этого не заслужила! Я совершил ужасный поступок! Мне нет прощения! Томми показалось, что в зале бара стало тише. Словно не только ему было мучительно любопытно и одновременно страшно от грядущего признания Адама, но и посетителям бара. Он неожиданно для себя чуть резковато спросил: - Что же ты сделал? И испуганно замолчал, ожидая ответа. В зале воцарилась прямо-таки мертвая тишина. Женщина за столиком сбоку от них замерла, так и не донеся бокал с вином до ярко накрашенных губ. - Я... Томми облизнулся. Ну же, говори! На них стали оглядываться. - Томми, я... Черт, Адам! Ну, рожай же уже! - Томми! Мелкий садист. Говори же, Адам! - У тебя ведь сегодня день рождения! А я... не купил подарок! Вокруг послышались негодующие возгласы - кто-то даже фыркнул и, вгоняя несчастного Адама в краску, вслух вынес вердикт: " Вот бесчувственный засранец!". И все спокойно вернулись к своим трапезам. Томми с трудом сдерживал смех от этого спектакля. Пытался подавить ползущую улыбку от вида жалостливо поднятых бровей и покрасневших от стыда щек брюнета. Том даже губу закусил, пытаясь не рассмеяться в голос, наблюдая, как Адам смущенно озирается по сторонам. Нет ну, что за трагедия? Подарок не купил... Да тут не только про подарок забудешь, а как он, например, про собственный день рождения! Он и вправду забыл! Впервые в жизни. Серые глаза так преданно и обеспокоенно смотрели, а крепкие пальцы так жадно цеплялись за Томовы тонкие запястья, что блондин не смог удержаться от искушения. Решил "сыграть", искусно и намеренно дразня это любимое, невыносимое, чрезмерное, капризное и самое желанное существо напротив. Поднял темные глаза, медленно наливающиеся непристойным и нестерпимым желанием. Облизнул пересохшие губы, разглядывая из-под длинных ресниц те, что напротив, в манящих рыжих пятнышках. Встряхнул пушистой серебристой челкой. И попросил свой неожиданный "подарок": - Забыл, значит? Вот так, значит? Я с ним, как с малышом - только осталось с ложечки кормить, а он забыл! Ладно, милый. Придется тебе искупить свою вину. Исправиться! Послушный кивок черноволосой головы. Томми пытался не спалиться раньше времени и не лыбиться, как кот, объевшийся сметаны: - Значит, так! Хочу в подарок, эээ... Ах, да! Придумал. Купи бутылку вина! Красного, сладкого. - Но ты же не любишь... - Дурачок ты, Адам! А кто сказал, что оно для меня? Оно для тебя. Ты же любишь красное, я помню. А я... Я хочу на тебя просто смотреть. Ты понимаешь? И наклонился к сбитому с толку брюнету, обвил его шею. Притянул ближе к себе, так что почти касался своими губами его губ. Жарко зашептал чуть охрипшим голосом, заставляя Адама задрожать всем телом под его руками: - Вино. И природа. И никого вокруг. Тот первый наш пикник, помнится, тот что с вином, неимоверно удался! Как насчет того, чтобы повторить? По телу - тысяча мурашек. А в серых глазах безоговорочное "да". И губы их встретились... * * * * * * * Счастье есть. Оно рядом. Я его знаю. Знаю его номер мобильного, И его цвет глаз. Он добрый И красивый. Звонко смеется надо мной. Любит, когда я его целую. Разбрасывает вещи по дому, И не спит в одиночестве. Сопит во сне И когда обижен. Не знает, что часто мне снится. Не умеет мне врать. Он думает, что мир - это радуга, В которой семь цветов и еще сотня полутонов. Он не боится жизни, А боится чудовищ из старых фильмов. Любит внимание, Любит, когда я касаюсь его кожи. Думает, что знает все про меня. Грустит, когда идет дождь. Считает - я не люблю его грусть, И прячется. Он смешной. Он сложный. Ребенок, Забывший об этом. На руке его вечные краски. В глазах - вечный поиск. Он один. Он со мной. Не такой, как другие. У него есть дар. Так же, как и у меня. Он созвучен мне. Настроен на меня. Как я могу не любить? Счастье. Это он. Мой. Мой... Люблю мое счастье. Спасибо, что ты со мной. * * * * * * * the end.