Святые и грешные

Сорок минут операции тянулись просто вечность. Томми, осунувшийся, с лихорадочно блестевшими глазами, метался по коридору клиники. Ему казалось, что Адама увезли, как минимум, часа два назад и все никак не вернут... Ему хотелось, чтобы эта страшная ночь, наконец, закончилась. Ему хотелось к Адаму - сейчас, немедленно, сию минуту! Хотелось знать, что они там, за дверьми операционной, с ним делают. Знать, не больно ли ему? Томми не видел, что за окном уже давно рассвело. Не видел Роберта, который ходил за ним бесстрастной тенью, не видел медсестры, которая уже пару раз подходила к ним узнать, не нужна ли блондину помощь. Томми с неудовольствием отметил про себя приезд отца и с благодарностью кивнул Криду, когда тот бросился к Рэтлиффу-старшему навстречу и перехватил, чтобы самому поведать подробности ночи. Но Рон спустя пару минут все же прорвался к сыну. Подошел, потоптался на месте, не решаясь сразу заговорить. Просто смотрел на прижавшегося к двери операционной серьезного и словно на несколько лет повзрослевшего сына и пытался переварить тот факт, что его мальчик, его слабохарактерный добрый Томми, час назад убил человека. А еще одной минутой ранее чуть не был застрелен маньяком Стейтоном. Наконец, Рон шагнул к Тому и нерешительно положил руку на худое плечо. Но когда тот поднял на него свое лицо, все в кровоподтеках и царапинах, Рэтлифф-старший не сдержался и порывисто притянул сына к себе. Обнял крепко-крепко и почувствовал, как повис на нем валящийся с ног от усталости сын. Уткнулся носом в светлую макушку, зашептал: - Господи, как же так, Том? Как же так... Я там дома, сидел, телевизор смотрел и даже не знал, что ты на волосок от смерти! Не представляю, что со мной бы было, если бы... Господи, спасибо, что с тобой все хорошо! Спасибо! И услышал, как сын тяжело вздохнул в его объятиях и прошептал: - Не ему, нет... Это ты Адаму должен сказать. Этот сумасшедший заслонил меня, под пулю полез! О чем он только думал? И отец почувствовал, как сын вдруг задрожал всем телом в его объятиях, словно заново переживая произошедшее. Еще крепче прижал к себе Томми, сцепил изо всех сил руки за его спиной и, отчего-то запинаясь на каждом слове, произнес: - Может, твой Адам и "сумасшедший", как ты говоришь, но... Я никогда в жизни никому не был так благодарен, как ему! Еще тридцать минут они так и стояли около дверей операционной - сын, прижавшийся к груди отца, и отец, почти без перерыва возносящий молитвы за сына, и за того, второго, которого сейчас оперировали и который подарил его сыну еще одну жизнь. Увидеть Адама им так и не дали. Вышел оперирующий врач, спросил родственников и на вымученное Томми "У него никого нет, кроме меня..." кивнул, поведал о ходе операции. Сказал, что Адам вне опасности, но потерял много крови - соответственно, он под наркозом и будет отдыхать до утра. Велел приезжать после двенадцати - только тогда к певцу, возможно, допустят посетителей. Но Рону так и не удалось увести сына, который несмотря на то, что сам валился с ног от пережитого, все же настаивал на том, что он должен быть здесь, рядом с Адамом. Неожиданно, вмешался Крид и заметил, что Тому можно остаться в гостевой комнате клиники и отдохнуть. Рон начал было возражать, резонно заметил, что завтра еще долгий и трудный день и лучше бы Том отоспался дома, но замолчал на полуслове, когда на него глянули усталые карие глаза: - Пап, ты серьезно думаешь, что я смогу уехать отсюда и преспокойно завалиться спать дома? Ты думаешь, я смогу оставить его здесь одного? Отец некоторое время молчал, а потом коротко кивнул: - Хорошо, тогда скажи, что привезти тебе. Адама, наверное, еще минимум пару дней продержат здесь, так что тебе понадобится бритвенный станок и одежда. Я привезу все завтра с утра, хорошо, сын? Томми лишь кивнул и посмотрел с благодарностью. - Милый, родной мой, хочешь, я попрошу врачей, и они сделают так, чтобы не было больно? Томми сидел на стуле рядом с Адамом, вцепившись в его руку, и жадно вглядывался в бледное лицо любимого. Тот даже слабо улыбнулся такому трогательному волнению за себя. Притянул руку Томми к своим губам и прижался с поцелуем. Замер так на некоторое время, изо всех сил борясь с головокружением и растворяясь в карих, горящих заботой и обожанием, глазах. Ответил, не в силах видеть там еще и острое волнение: - Не надо обезболивающего. Я тогда снова засну, а я... Хочу смотреть на тебя. Весь день смотреть. Я люблю тебя, Томми! Прошептал и уткнулся носом прямо в маленькую теплую ладошку. Закрыл глаза, целуя нежную кожу и отгоняя страшные воспоминания о том, что вот это дорогое ему существо мог вчера уничтожить сошедший с ума Блейк. Блейк... Странно. Его больше нет. Нет его обожателя и мучителя в одном лице. Нет его "создателя" и учителя, его жестокого хозяина и деспотичного любовника. Нет больше его. Нет больше страха. Лишь несколько минут назад Томми рассказал о том, что случилось после того, как Адам потерял сознание. Адам слушал и не мог поверить - его малыш, его любимый маленький гитарист не смог оставить безнаказанным Блейка, не испугался смерти, не потерял присутствия духа и, наплевав на Винса, выстрелил... Отомстил за него, Адама, и за себя. Брюнет открыл глаза и лишь успел коротко вздохнуть перед тем, как губы Томми, розовые и влажные, накрыли его собственные, сухие и потрескавшиеся. Ощутил, как накрыло сладкое головокружение, как громко и счастливо заколотилось влюбленное сердце. Том целовал нежно, бережно, держался за руку Адама, чуть приподнявшись над ним. Наконец, отстранился, посмотрел с теплом и преданностью в темно-серые глаза и прошептал тихо: - А я люблю тебя, Адам. До сумасшествия, до обожания. И я буду с тобой столько, сколько ты захочешь! Я никогда не оставлю тебя, если только ты сам не попросишь. Ты такое для меня сдел... - Тсс! Адам приложил палец к губам блондина. Потом перевел руку и погладил по спутанным серебристым волосам, провел по щеке, по линии подбородка. Проговорил: - Ты ничего мне не должен, Томми! Ты свободен и я теперь свободен - мы начнем все сначала. С чистого листа. Поцелуй меня, пожалуйста. И Томми немедленно выполнил просьбу. Склонился к Адаму, ласково обхватил пальцами его лицо. Также, как и Адам минутой ранее, провел по черным, разметавшимся по подушке волосам, потом по белой щеке, и только потом приник к желанным веснушчатым губам. Целовал их долго, нежно, изредка щекоча языком и застывая, поймав в захват пухлую нижнюю губку любимого. Они едва успели отстраниться друг от друга, когда в палату вошел хирург в сопровождении Рона Ретлиффа. Две пары глаз, серые и карие, блестящие от неостывшей еще нежности и недовольные от вторжения, воззрились на вошедших. Адам сразу испуганно потупил взгляд, увидев отца Томми, а блондин, словно чувствуя замешательство любимого, схватился за его руку и крепко переплел их пальцы. Придвинулся к Адаму, словно намереваясь защищать его ото всех и вся, и поднял вопросительный взгляд на доктора. Тот будничным тоном начал: - Через час с небольшим мы сделаем тебе, Адам, перевязку. Оценим состояние раны. Очень тебя прошу, постарайся не двигаться - рана глубокая и швы могут разойтись. Теперь послушай и прошу, не волнуйся! Здесь полиция. Мне по правилам пришлось сообщить об огнестрельном ранении, так что здесь пара сотрудников полиции - они зададут тебе несколько вопросов и уйдут. Я предупредил их о твоем неважном состоянии - они не будут мучать тебя долго. Я знаю, тебе больно сейчас, поэтому, как только ты ответишь на их вопросы, мы сделаем перевязку и обезболивающий укол. Ты сможешь поспать. Адам коротко кивнул и поблагодарил врача. Тот сразу же вышел, оставив ребят наедине с Роном. Рэтлифф-старший сделал шаг к кровати Адама и начал в полголоса: - Значит так, с полицией разговор ведите следующий: шли поздно ночью домой, у квартиры на вас напали какие-то парни, возможно, потенциальные квартирные грабители. Их было двое. Они избили вас, а тебя, Адам, подстрелили за попытку помочь Томми. Лиц в плохо освещенном холле вы не разглядели, а они свалили, забрав с собой пару десятков тысяч долларов. Ребята удивленно пялились на Рона. Тот даже едва сдержал улыбку - такие забавно-одинаковые недоверчивые физиономии у них были. Вздохнул и терпеливо объяснил: - Крид обо всем позаботился по моему указанию. Стейтона с помощником найдут сегодня в одном из баров. Крид там кое-кому приплатил - бармен скажет, что они были под кайфом и искали каких-то двух парней. Ну, это надо сказать, ведь есть свидетели, что Стейтон с оружием направился искать тебя, Адам! Разумеется, он тебя не нашел, ведь не знает о твоем любовном гнездышке - тут я на Ивонну надавил, она будет молчать про то, что Блейк знал, где тебя искать. Далее что? Ах да. Бармен и еще парочка посетителей, которых Крид нанял пару часов назад, подтвердят, что Стейтон и его помощник поцапались и под кайфом стали выяснять отношения. Пушки, соответственно, Крид им подбросил. Вот такая история. Шатко, конечно, но, надеюсь, репутация Стейтона сыграет нам на руку и никто не заинтересуется особо деталями произошедшего. Вам надо твердо знать свою историю - любая ошибка, любая несостыковка, и они начнут расследование. Я этого не хочу! Не хочу, чтобы мой сын жил с клеймом убийцы. Рон резко замолчал, оценивающе глядя на притихших ребят. Они внимательно слушали его речь, и для Рона не осталось незамеченным, как Томми все время оборачивается на утонувшего в подушке Адама, как крепко держит его руку, как нежно смотрит на него. Рон едва сдержался, чтобы не вздохнуть тяжело - теперь ему некуда деваться, придется отпускать... Шагнул еще ближе к кровати Адама и неожиданно попросил: - Том, не мог бы ты нас на секунду оставить. Мне надо поговорить с Адамом. Блондин аж вскинулся весь, но Рэтлифф-старший поспешил добавить: - Я еще не имел возможности поблагодарить его за то, что он сделал. Прошу, оставь нас на пару минут. Мне... нужно сказать ему несколько слов наедине. Рон уже начинал нервничать, поскольку отвык кого-то о чем-либо просить. Томми, как назло, не торопился - оглянулся на Адама и, лишь получив едва заметный кивок черноволосой головы, встал и с явным нежеланием отпустил руку Адама. Проходя мимо отца чуть слышно прошептал: - Если ты его расстроишь или обидишь, то больше не увидишь меня! И в этот раз я свое обещание сдержу. Вышел. Рон некоторое время разглядывал явно смущенного Адама - тот поднимал глаза на Рэтлиффа-старшего и тут же опускал. В душе брюнета творилось что-то странное: с одной стороны, приятно было бы услышать от Рона добрые слова о спасении сына, с другой - Адам чувствовал свою вину в том, что Томми вообще влип в подобную, опасную для жизни, историю. Брюнет не выдержал пристального взгляда Рэтлиффа-старшего и начал первым: - Мистер Рэтлифф, я хотел попросить прощение за то, что подверг вашего сына опасности, и... Но Рон не дал ему договорить: - Ты... Погоди. Знаешь, Адам? Я когда вчера услышал о происшедшем от Роберта, думал, приеду и разорву там всех голыми руками, включая тебя! Если бы не ты, Том не оказался бы под прицелом пушки! Ты это понимаешь? Рон сел на край кровати Адама и смотрел строго и твердо. После его первых слов Адам побелел еще больше, хотя, казалось, что дальше уже некуда. Опустил глаза, не в силах смотреть отцу Тома в лицо. Но тот неожиданно велел: - Нет, не отводи глаза. Смотри на меня! Я еще не закончил. И продолжил, когда серые глаза, полные вины, воззрились на него: - Но прободрствовав сегодня всю ночь и почти полдня, я пришел к выводу, что в том, что Томми пришел туда, куда пришел, есть и моя вина. Я так давил на него, я так хотел его видеть другим, не таким, какой он есть на самом деле, что он в любом случае когда-нибудь сорвался и влез бы в дурную историю. Вот только есть вероятность, что в критический момент с ним рядом не оказался такой человек, как ты, Адам. И я потерял бы сына... Рон вздохнул, ощущая, как тяжело ему дается подобное признание. Признание своих ошибок - чудовищных, глупых, жестоких, но теперь исправимых. Продолжил, слегка запинаясь: - Я в долгу перед тобой. Ты спас моего сына! Ты, видимо, в самом деле любишь его... Любишь, Адам? И кивнул одобрительно, когда брюнет твердо и немедля ни секунды произнес "Люблю". А потом наклонился к брюнету и совершенно неожиданно, как маленькому ребенку, погрозил пальцем: - Но если ты моего Тома опять впутаешь в какую-нибудь скандальную историю, то, клянусь, приеду и собственноручно надеру ремнем задницу! Ты меня понял, Адам? И серьезно так смотрел, как лицо певца неумолимо розовеет под строгим, но признательным взором. Через два часа Адама, еле живого от расспросов полиции и последующей перевязки, наконец, оставили в покое. Медсестра сделала ему укол с обезболивающим, и певец сразу же провалился в сон. Томми настоял, чтобы ему поставили рядом раскладушку, и тоже заснул мгновенно, вымотавшись за долгий и тревожный день. Спал крепко, и лишь под утро ему привиделся странный красочный сон... ...Он стоит на улице, при входе у какого-то заведения, похожего на развлекательный клуб. В городе сумерки, и кругом туда-сюда снует народ по своим делам. Бегут, задевают его, толкают даже - не извиняются и уносятся дальше. Их лиц он не видит, их касания ему безразличны - он ждет! Он ждет при входе клуба кого-то. Ждет с нетерпением и настойчивостью, ждет бесконечно долго. Точно пол жизни уже топчется на этом самом месте, да вот тот, кого он ждет, все не приходит... Томми не знает того, кого ждет. Он никогда его прежде не видел. Поэтому тщательно всматривается в лица проходящих мимо людей - вдруг тот, или этот, или вон там стоит. Но нет, тот, кто ему нужен, где-то потерялся... Опаздывает? В какой-то момент Тома уже начинает одолевать паника, но именно в ту минуту все меняется. Перед его глазами возникает парень - молоденький, лет семнадцать, не более. У него чистые светло-серые глаза и золотисто-рыжие волосы. Кожа его совсем белая и усыпана рыжими веснушками, но это нисколько не портит его, а делает трогательным и милым. На нем странные шмотки - тонюсенькая развратная маечка с огромным вырезом на груди и узкие, напоминающие лосины, чудовищной откровенности штаны. На плече болтается сумка, а красивые чувственные губы зажимают дымящуюся сигарету. Тома точно кто толкает рыжеволосому наперерез. Ррраз! И вот серые большие глаза с любопытством смотрят прямо в его, темно-карие. Рыжий даже делает шаг ему навстречу и, слегка улыбаясь, вынимает сигарету изо рта. Прищуривается совершенно по-разбойничьи и спрашивает: - Ты кто такой, лапуля? Я тебя здесь ни разу не видел! Хочешь поразвлечься? Я умею классные штуки в постели делать! И рыжий смотрит так, что Томми становится жарко. Он совершенно тонет в серых распутных глазах и не замечает, как рыжий уже ведет его в длинный черный коридор клуба. Томми вдруг пугается этой черноты и вспоминает, что он должен был что-то рассказать этому незнакомому мальчику. Что-то жизненно важное и очень серьезное. Томми начинает сопротивляться волокущим его крепким веснушчатым рукам и сам теперь тянет парня на себя - туда, на свет, на выход, откуда они пришли. А рыжий вдруг начинает бормотать: - Почему ты не хочешь? Ты обиделся? Ты обиделся на меня? Ты думаешь, я плохой? Да, я плохой. И мне нельзя с тобой! Мне нельзя туда... Куда ты меня тащишь? Отпусти! Меня сегодня ждут в клубе! У меня важный клиент - он богат и очень добр со мной. А еще, он сделает меня знаменитым! Правда, мне не слишком нравятся его глаза... Желтые. Знаешь, как у змеи? И тут Томми вспоминает... Он теперь просто с остервенением тащит за собой рыжего мальчишку, что-то тихонько бормочащего под нос. Они, кажется, уже вечность в этом черном коридоре, а света, выхода, все нет... Тогда Томми начинает говорить. Громко, четко, а сам все крепче тянет на себя растерянного рыжего. Боится его потерять в этой темноте. - Ты никогда меня не обидишь. Потому, что любишь. И ты совсем не плохой! Слышишь? Ты лучший! Ты чистый. Ты добрый и хороший. И тебе не место здесь! Но рыжий возражает: - Но меня же ждут! Он ждет! - Пусть ждет, Адам. - Меня Санни зовут! - Хорошо, Санни. Он ждет тебя, да. Но ты... Ты не пойдешь к нему сегодня! Свет. Мягкий, золотистый. От заходящего за высотные дома солнца. И их лица напротив друг друга - встревоженные, с распахнутыми глазами. И руки, крепко сцепленные в пальцах. Серые глаза смотрят вопрошающе, а Томми вдруг протягивает руку и ласково гладит по рыжим пушистым волосам. Улыбается и сообщает: - Ты свободен, Санни. Тебе не нужно больше мучать себя! Все кончилось. Рыжий смотрит недоверчиво некоторое время, а потом переспрашивает: - Так я могу идти? Правда можно? И Томми в последний раз пропускает рыжие пряди волос через свои пальцы. Тихо отвечает: - Иди, Санни. Ты больше не пригодишься моему Адаму. И тот, вдруг совершенно по-ребячески подмигнув, срывается с места. Бежит, смешно подскакивая, с развевающейся золотой копной волос, в своих узеньких штанах и трепещущей от ветра майке, с прыгающей сумкой наперевес. Бежит по улице, не оглядываясь на шумный клуб, на улыбающегося Томми, на дверь под светящейся вывеской, за которой томится в вечном ожидании неудачливый человек-зверь.