Непонятые

      Той ночью в доме графа Мортье-де-Фонтена спали только слуги — у мужа Арно, Равиля, отошли воды и тот кричал, зажимая себе рот рукой, чтобы не разбудить и не напугать подобным маленького Поля, которому, как советовали знакомые специалисты, видеть рождение брата было бы крайне нежелательно. Это они объясняли тем, что детям, не достигшим возраста полового созревания и не утвердивших своего полового статуса наблюдать подобное воспрещается по причине того, что у маленьких альф и омег, а также в крайнем случае и бет роды в будущем могут отожествляться с чем-то нелицеприятным или отторгающим.       Но несмотря на то, как старался сдерживаться себя Равиль, Поль уже давно не спал и, притаившись за слегка приоткрытой дверью детской, вслушивался в то, что доносилось из родительской спальни:       — Тише, тише, Равиль… Дыши… А-а-ах!!! Я с тобой… Всё хорошо… Я звонил доктору… А-а-!.. — оставшегося Поль слышать был не мог, так как один очень громкий вскрик Равиля всё-таки разбудил остальных обитателей дома, и слуги быстрой сонной вереницей стали подниматься вверх по лестнице, чтобы поинтересоваться, не нужна ли какая помощь, и как всё проходит. Также внизу, в своей комнате, всё то время после возвращения обратно не мог сомкнуть глаз и сам Маркус. Его мучили сомнения: одно время ему начинало казаться, что Арно слишком сильно переменился за последние три года, что они не виделись, то, немного поразмыслив, он приходил к выводу, что нет, тот остался таким же, каким был.       Когда в районе двух ночи откуда-то сверху раздался приглушённый вскрик, Маркус, мгновенно сообразив, кто так может кричать, поднялся с нагретого за долгие часы удобного, мягкого кресла и, запахнув расходящиеся полы полосатого халата, помчался наверх.       По дороге он встретил и всегда беспечного камердинера Равиля Жоржа, и постоянно обеспокоенного и нервничающего второго лакея Вивьена, и прочих служащих при дворе, но чувства тех и в малой мере не могли передать того, что отражалось на лице Арно. Тот сидел на полу возле кровати, на которой уже без сознания лежал красный и измученный Равиль: его ноги были широко расставлены, колени согнуты, а руки безвольно возлежали около туловища.       — Что с ним? — обратился к брату Маркус.       Арно повернулся к Маркусу лицом — оно тоже было красное, скулы блестели, в глазах стояли слёзы, вздувшаяся венка на лбу беспрестанно пульсировала. Арно с минуту неотрывно, молча, лишь постоянно кривя свой приоткрытый рот, смотрел в глаза брата, затем отвернулся и, взяв в руки одну небольшую ладошку Равиля, пояснил: — Он без сознания… Должен прийти доктор… я звонил… Я боюсь, что малыш может умереть…       После этих слов в комнату вихрем ворвался человек. Наспех распахнув и стянув с себя слегка запорошенный снегом чёрный плащик, он открыл принесённую с собою сумку и, вынув оттуда какую-то баночку, тут же поднёс её к носу Равиля. Последний через секунду пришёл в себя. Врач повернулся ко всем собравшимся, лицо его исказила гримаса.       — Чего расселись?.. Выходите! Все! Все! — завопил он. И Арно, и Маркус поспешно покинули спальню, тем самым вытесняя собравшихся у дверей людей. Зато вместо вышедших в комнату влетел ещё один человек, акушер, специально подготовленный для того, чтобы принимать только что рождённых детей. И за ним дверь в комнату затворилась.