Больше, чем семья

Девяносто девятый год от первого восстания тринадцати дистриктов. Двадцать первый год от Нового восстания и возрождения Панема. Двадцать первое лето мирной жизни. Двадцать первый год без Голодных игр. Восемнадцатый год счастливого замужества. Пятый год, как мы стали родителями нашей девочки. Третий год, как мы второй раз стали родителями. Он дался мне немного легче, чем дочь, отчасти благодаря самой Дени. Она унаследовала от Пита не только голубые глаза и доброе сердце, но и удивительный талант к заботе обо мне. Дочка чувствовала, когда я нуждаюсь в ее внимании, а когда лучше сбежать под крылышко к папе. Она гладила живот и показывала, как крепко обнимет маленького братика. И когда родился наш мальчик, серьезный, светловолосый и пухлощекий, она ни на минуту не показала своей ревности. Только немного чаще стала приходить к нам по ночам. Но, в отличие от меня, Дени быстро справилась со своими ночными кошмарами. По остроумному предложению Пита, сына мы назвали Эвердин. Эвердин Мелларк, в память о моей прошлой жизни и как символ единства меня и Пита. Но мы зовем его просто Дин. В его серых глазах, так похожих на мои, никогда не бывает такой злобы и угрюмости, как в моих. Наши дети растут в новом мире, где Голодные игры – всего лишь история. У них большая семья, и они с радостным волнением ждут пополнения от Джоанны и Фила – их ребенок должен появиться на свет уже этим летом. Хеймитч уже не скрывает своей радости, когда остается сидеть с Дени и Дином, даже сам просит называть его «дедушка-ментор». Но они зовут его просто дедушкой. А я и Пит... Мы просто живем. Порой с переменным успехом, переживая дни, в которые меня ничего не радует, и продолжая писать книгу памяти. Наши старые считалочки, пестрые шрамы и дети, никогда не узнающие тех ужасов, что пережили мы – это больше, чем мы когда-либо могли пожелать. И сидя на Луговине и наблюдая за ними, смеющимися и танцующими, мы снова затеваем привычную игру... - Ты любишь меня, правда или ложь? - Правда, Пит. Правда.