Больше, чем семья

Мы приходим в больницу неторопливым прогулочным шагом, но, увидев лицо Пита, медсестра у входа тут же бежит за коляской и усаживает меня на нее, чтобы отвезти к доктору. Я остаюсь на удивление спокойной и поглаживаю живот, понимая, что ребенку сейчас должно быть очень страшно. Я даже шепчу бессвязные слова ласки и утешения, все, что могу выудить из своей памяти. Нас оставляют в палате, ждать доктора, и Пит садится рядом со мной на кушетку, крепко держа меня за руку. Вторую руку кладет на мой напряженный живот, и даже выдавливает что-то вроде шутки: - Буду скучать по этому... Неужели теперь ты сама сможешь надеть ботинки? - Можешь продолжать обувать меня, раз тебе это так нравилось, - разрешаю я с улыбкой и добавляю – Даже не верится, что мы скоро увидимся с ней... - Тебе очень больно? – сморщившись, будто сам рожает, вдруг спрашивает Пит. - Меня било током, я горела заживо, а на прошлой неделе из-за живота не заметила ножку кресла и ударилась мизинцем. Думаю, теперь мне ничего не страшно, - снова улыбаюсь я. - Ты так улыбаешься и шутишь, что мне немного страшно, - недоверчиво улыбаясь в ответ, признается Пит. В этот момент нашу идиллию прерывает доктор Мартин: - Думаю, это объясняется огромной дозой гормонов, циркулирующих в крови Китнисс с начала родов. Добрый день, будущие родители. Давайте осмотрим нашу мамочку, - предлагает он, на ходу обрабатывая руки. Пит отодвигается, а я морщусь от нового для меня обращения. - Док, вам ведь я не мамочка, давайте по имени. Умоляю. - Ладно, папочка, принимайте удар на себя, - смеется доктор и хлопает Пита по плечу. После осмотра он сообщает, что процесс пошел, но время у нас еще есть. Оставляет нам карманные часы, чтобы замечать промежутки между схватками, плотно занавешивает шторы и рекомендует мне попытаться немного поспать. После его ухода, в темноте и тишине больничной палаты, меня и правда начинает клонить в сон, и, почувствовав вдруг непривычную слабость, я заваливаюсь на бок на кушетке. Просыпаюсь от голода и очередной схватки. Но больше от голода. Отправляю Пита за перекусом и понимаю, что без него схватки больнее, а спокойствие улетучилось. Продолжаю дышать и стараюсь не переживать, что оказалась не в состоянии рожать без мужа. В конце концов, что я вообще могу без него? Пит возвращается через долгих одиннадцать с половиной минут с соком и куском пирога. - Почему так долго? – с самым несчастным видом вопрошаю я, и он, тут же напустив на себя виноватый вид, подлетает ко мне. - Я звонил Хеймитчу и твоей маме, чтобы они не переживали, и искал что-нибудь более съедобное, чем больничные энергетические батончики. - И где же ты раздобыл черничный пирог? – удивляюсь я. - Медсестра Хейзел поделилась своим обедом, когда узнала, что это для самой Китнисс, - подмигивает Пит. - Фпафибо ей, - вгрызаясь в сочную мякоть пирога, урчу я. После перекуса я чувствую себя чуть лучше, и нахожу в себе силы походить по палате, держась за руку мужа. Время движется к ночи, схватки становятся все сильнее и чаще, а моя решимость обойтись без морфлинга все призрачнее. Но доктор уверяет, что я прекрасно справляюсь, и после очередного осмотра суетливо раскладывает пугающие инструменты на столик рядом с кушеткой. Палата вдруг оживает – появляются незнакомые мне люди, включается яркий свет, у стены обнаруживаются неясного назначения приборы и вполне ясного – люлька для новорожденного. Меня приподнимают и усаживают на кресло, а Пит крепко держит меня за руку. Мне кажется, что я сжимаю его руки до синяков, но не могу остановиться. Во всем происходящем вокруг он остается единственной ниточкой, связывающей меня с реальностью. Я не слышу голосов доктора и акушерки, только тихий и успокаивающий голос Пита, повторяющего мне их слова. И я иду за его голосом в пучине невыносимой боли, забывая обо всем, кроме его сильных рук. Как и много лет назад, его крепкие и теплые объятия прячут меня от остального мира, и я знаю, что смогу пережить все, пока он рядом... Пять минут до полуночи, и вот мы слышим ее крик. Маленькая, мокрая, синюшно-багровая и отчаянно вопящая, она оказывается на моем животе – теплый комочек с цепкими пальчиками – и я вновь забываю обо всем... Есть только она, я и Пит, трое в целом свете. - Дени... – шепчем мы в унисон, а малышка вдруг перестает кричать и внимательно смотрит в глаза сперва мне, потом Питу. А взгляд у нее такой серьезный и строгий, что мне становится немного смешно. - Да, милая, ты теперь с нами, - воркую я, - А мы твои мама и папа. Руки акушерки пододвигают малышку к моей груди, и та, поискав личиком, как слепой щенок, начинает жадно сосать. - Аппетит у нее что надо, - смеется доктор Мартин. - После такого и я бы поела, - замечаю я. - Ну, мы семья вечно голодных, - пожимает плечами Пит, утирая мокрое от слез лицо. А я смотрю в его сияющие глаза и шепотом повторяю: - Мы семья... *** Ночь мы проводим в больнице, а наутро палата набивается посетителями. Все шумят, галдят и наперебой поздравляют нас с новорожденной, а Дени мирно посапывает на руках Пита. Надеюсь, способность спать под любой шум у нее встроенная и останется с нами надолго. А я, все еще непривычно слабая, мечтаю также уснуть в теплых руках мужа. И уже дома, когда гости на цыпочках расходятся по домам, мама укладывается в соседней комнате, а Дени впервые засыпает в своей колыбельке, мы наконец остаемся вдвоем. Слова не идут, и мы просто смотрим друг на друга с усталой улыбкой. И новыми красками играет в тишине нашей спальни привычная игра: - Ты любишь меня, правда или ложь? - Правда... И спасибо, что был рядом. - Всегда... *** Дени унаследовала отцовские голубые глаза и его же характер. Она всегда находит причину для улыбки – такой необыкновенно заразительной, что на нее просто невозможно не ответить. Она много улыбается и еще больше ест, а вот спит меньше, чем нам хотелось бы. Первый месяц нам помогает мама, но она не может оставаться дольше. И когда наши с Питом глаза теряются на фоне колоссальных черных кругов, Хеймитч с неизменным ворчанием приходит нам на помощь. Забирая Дени на ежедневую утреннюю прогулку, чтобы мы могли поспать еще час, он останавливается в дверях, пряча улыбку, и с каждым днем бурчит все тише. Возможно, от усталости. Но и он не может не ответить на невероятную улыбку нашей невероятной дочки. Помогают и Энни, и Делли – приносят еду, прибирают в доме, присматривают за малышкой, пока я хожу в душ. От Дельфа и Томми помощи меньше, но они помогают мне не сойти с ума в бесконечных однообразных хлопотах, приходя в гости после учебы и болтая о своих делах по старой детской привычке. Даже Лютик помогает, всегда находясь поблизости и отвлекая малышку, когда она плачет. А Дени растет и обращает все больше внимания на пушистого друга – за ним она впервые переворачивается и даже начинает ползать, чтобы наконец ухватить его за хвост. Подготовка к свадьбе Джоанны и Фила затягивается, и мы шутим, что такими темпами Дени придет на нее своими ногами. Оказывается, не шутим. Свадьба так много раз переносилась и откладывалась по самым немыслимым поводам, что только к следующей весне мы наконец видим грандиозное торжество – на меньшее Джоанна не согласилась. И снова камеры, музыка, изысканная еда – а мы трое убегаем от шумной толпы с припрятанной со стола едой и танцуем под звездами. И Дени, смешно переваливаясь и потряхивая отросшими темными кудряшками, танцует вместе с нами, заливаясь звонким детским смехом. А я неожиданно для себя замечаю, что нашей семье не хватает еще одного малыша...